Рана была чистой, пуля прошла насквозь, не задев ни кости, ни сосуды. Кровотечение остановилось, а потому Мар, обработав рану, соединила края полосками прорезиненного диахильного пластыря. Ариэль не издал ни звука и даже глазом не моргнул, будто бы боль эта по сравнению с некогда пережитыми мучениями походила на щекотку.
– Спасибо, что заступился за меня, – поблагодарила его Мар. – Это очень отчаянный поступок, но, если бы не ты, сейчас бы я здесь не стояла. Рана какое-то время будет болеть, но ты поправишься.
Больше никто в ее помощи не нуждался, и Мар вновь остановилась у шторки, за которой лежал Виктор. Сердце сухо, пусто стучало, и при одной лишь мысли приблизиться к нему отдавало в висках. Она хотела быть с ним рядом, но боялась признаться ему, что рана его смертельна. Мар отказывалась с этим сталкиваться, отказывалась она и мириться. Однако необходимость находиться возле него, держать его за руку оказалась сильнее всяких страхов.
Как она и предполагала, он лежал без сознания. Его бледная грудь была перебинтована, в самом центре на ткани проступало кровавое пятно. Его руки – те самые руки, которыми она так восхищалась, – были покрыты грязью. Этого Мар не стерпела. Возможно, охвативший ее внезапный порыв в столь тяжелых обстоятельствах не значил ровным счетом ничего, но она все же отыскала таз с полотенцем и присела на стоявший рядом табурет. Она хотела сделать для него хоть что-то. Этого требовало ее сердце.
Мар медленно, не спеша обмывала Виктору руки. Она терла ему пальцы с таким усердием, будто бы он очнется и сразу отправится в котельную – изготовлять лучшие в мире кристаллы сахара. Эти руки, с горечью признавала Мар, эти чувствительные, заботливые руки, способные постичь тайны удивительного превращения, заслуживали быть чистыми. Под слоем грязи скрывались правильной формы ногти и длинные, гладкие пальцы. В этих прекрасных руках таилась немалая сила. Покончив с мытьем, Мар взяла левую – ближайшую к ней руку Виктора – в свои. Поднесла к щеке.
И лишь тогда позволила себе заплакать.
Внимание ее привлек слабый стон. Мар подняла голову: глаза Виктора были открыты. Быстро смахнув слезы, она коснулась ладонью его лба. Он весь горел.
– Виктор, как вы себя чувствуете? – спросила она. – Вы меня слышите? Если да, поморгайте.
Он поморгал.
Тогда Мар отчаянно попыталась сказать хоть что-то, что его приободрило бы; она старалась, как могла, но нужных слов найти не сумела. Оазис ее разума пересох, превратясь в бесплодную пустыню, не способную утолить ничьей жажды. Сжимая на щеке ладонь Виктора, она снова молча заплакала.
– Это моя вина, – пробормотала она, когда тревога на мгновение отпустила ее, дав ей вздохнуть.
Из груди Виктора вырвалось хриплое сипение, и он едва заметно качнул головой. Этого крошечного движения оказалось достаточно, чтобы Мар разразилась слезами. Пойманная в западню собственного ада раскаяния, она больше не в силах была сдерживать обуревавший ее вихрь чувств.
– Зачем я надоумила Солиту защищаться? – всхлипнула она. – Только теперь я понимаю, что натворила. Но как еще можно бороться против несправедливости? Не должен ребенок ни сносить подобных издевательств, ни чувствовать себя всеми покинутым, ни жить милостью бездушных тварей, относящихся к нему хуже, чем к скоту. Не должен Господь такого допускать. – Мар вспомнила минуту, когда пожелала, пусть и между прочим, чтобы свадьба Виктора и Паулины расстроилась. – Знаю, что мы несем ответственность не за те мысли, что спонтанно возникают у нас в голове, а лишь за те, которые формируем мы сами и которые возвращаются вновь и вновь; но это мне наказание. Наказание за то, что посмела возжелать мужчину, чья любовь принадлежит не мне. За то, что всем сердцем загадала, чтобы Паулина не стала вашей супругой. За то, что посчитала, будто ей никогда не увидеть вас таким, каким вижу вас я. Будто бы она не сумела по праву оценить вашу доброту и чувство справедливости. Но если это Божья кара, то она слишком жестока. Виктор… Я этого не хотела…
Голос Мар растворился в слезах. Она опустила голову на койку, и ее несчастье, словно туман истины, гонимый горьким ветром, беспрепятственно заполнило всю медицинскую часть. При звуках ее плача находившемуся от нее всего за две койки доктору Хустино пришлось набраться мужества, чтобы не сломиться и не опустить руки. Он упорно сшивал плоть девочке, которую, он знал, ему не спасти; но на месте его удерживала любовь к Мар. Ведь, если он сдастся, она себя не простит никогда.
С нечеловеческим усилием Виктор поднес руку к ее голове и провел ей по мокрым волосам. Мар подняла на него взгляд. Затем пальцы его коснулись ее окровавленных губ.
– Вам… – из последних сил произнес он. – Сеньорита Мар… Моя любовь… Принадлежит вам…
Закрыв глаза, Мар взяла его руку и покрыла ее поцелуями.
