Утолив жажду, Хайме непроизвольно протянул руку – смахнуть слезы с лица заботившейся о нем девушки, но покрытыми грязью пальцами дотронуться до нее он не посмел. Тогда он хотел что-то сказать, пока Паулина разматывала повязанный вокруг головы бинт, но охватившие его переживания не дали ему заговорить.
– Тише, – обратилась к нему Паулина. – Я о тебе позабочусь.
И Хайме накрыло волной нежности. Он не понимал, чем заслужил подобное внимание. Он не мог, не хотел отвести взгляда от этих прекрасных зеленых глаз, которые по неведомой ему причине блестели в попытках подавить слезы.
Рядом с ним Паулина испытывала глубокое внутреннее облегчение. Как будто до сих пор она жила в костре, разжигаемом морем слез и урчанием пустого живота. Ей хотелось обнять этого солдата и плакать. Плакать, прильнув к его груди. Плакать, ощущая его прикосновения. Плакать, растворяясь в синеве его формы. Плакать, наконец-то примирившись со своим прошлым. И в будущем никто не сможет сказать, что этот юноша переживал свои страдания в одиночестве: с ним была она, готовая принять его и утешить. А если – не приведи Господь – он все же умрет, то она сама напишет его матери, сестре или жене письмо о том, что в последние часы его жизни она держала его за руку. Вот почему Паулина засыпала его вопросами и запоминала каждую мелочь: ей было страшно упустить возможность.
Потрясенный Хайме даже пришел к выводу, что ранение его оказалось куда серьезнее, чем он думал, ведь эта девушка относилась к нему так, словно жить ему оставалось недолго. Но страха он не чувствовал: заботился о нем сам ангел.
Доктор Хустино ввел Солите столько морфина, сколько способно было выдержать ее тело. Мар выплакала по ней все слезы, ведь перед лицом подобных страданий слова не значили ровным счетом ничего.
Солита едва сносила боль. Она ощущала себя куском мяса, обжигаемым на костре. Она попыталась открыть здоровый глаз. Попыталась протянуть руки к своей нинье Мар, когда ощутила ее присутствие. Но не смогла. Она была обездвижена. Мертва. Покойник, не утративший способности дышать и чувствовавший, как каждый глоток воздуха отдавал во рту кровью.
Грудь ее от каждого вздоха поднималась, но пошевелиться она не могла.
Словно слепой зверек, не утративший способности слышать.
Охваченная собственным пламенем Солита хотела сказать нинье Мар, чтобы та по ней не грустила, ведь ее жизнь ей больше была не мила. Она поняла, что красивое платье от бед не спасет, ведь виновата во всем ее черная кожа. А кожу уже не изменить. Поэтому она хотела умереть прямо на месте, не желая позволять жизни и дальше издеваться над ней. Пусть доктор вместе с ниньей Мар отпустят ее – такой боли она выносить больше не могла. Она желала расстаться со своим существованием точно так же, как желала стакан воды, когда ее мучила жажда.
Она нуждалась в неотложном отдыхе, который ей могла предоставить одна только смерть.
Какая разница, выживет она или нет? Что останется от нее после смерти? Одно лишь разорванное, испачканное кровью платье. А кому в этом большом и ужасном мире есть до него дело?
«Не
Несмотря на не прекращавшуюся боль и сокровенное желание покинуть этот мир, Солита все же выжила, и реки открытых ран у нее на спине стали стягиваться в крутые борозды из плоти и кожи. Когда Мар, подойдя к ней, впервые заметила ее открытый глаз, она, охваченная тоской, которая приходит вместе с облегчением, когда все уже, казалось, потеряно, но вдруг возникает проблеск надежды, тут же криками позвала отца.
В течение последовавших за тем дней Мамита силой кормила Солиту из чайных ложек бодрящим тростниковым соком и целительной кашей, в которую добавляла говяжью печень. Совсем скоро Солита произнесла первое слово, хотя и продолжала взывать о смерти, ведь боль, пусть и значительно уменьшившаяся, все же отнимала у нее всякое желание бороться за выздоровление. Это ее упрямое отречение от жизни разбивало Мар сердце на мелкие осколки. Что еще она могла сделать для этого несчастного, крошечного создания, чья душа измучилась раньше срока?
Через несколько дней целебного питания Солита стала с этим миром сживаться и даже прекратила взывать о смерти. Тогда Мамита с Ариэлем забрали ее к себе домой. Доктор Хустино посоветовал вызволить ее из этих стен, полных стонов и тоски, и подставлять ее спину солнцу. Мамита знала, как лечить раны; знала она и то, что выздоровление Солиты будет долгим: у Ариэля на полное заживление ушел целый год.
