Воздух пахнет прошлым, когда Эстебан допивает последний оставшийся в бокале ром. Вижу в его глазах свет – или тень – стольких жизней, которые он пропускал через себя все шесть дней, что я пыталась поведать ему эту историю. Гляжу на Эстебана, внимательно следя за каждым движением его руки, которой он всегда оканчивает наш разговор, а, нажимая на кнопку диктофона, он смотрит на меня уже из настоящего.
Но сегодня он погружен в размышления. Он все еще там. Скромный мальчик, перешагнувший порог этого дома, превратился теперь в свидетеля времени, которое больше ему не чуждо. Порой, когда его захватывают давние любови и ненависти, мне приходится возвращать его в настоящее, как, например, сегодня.
Наконец опомнившись, Эстебан говорит:
– Получается, Виктор выжил. Вы… У вас его фамилия, но…
Он хочет знать, и вопрос этот проистекает из самой глубины его темных глаз. Чувствую усталость. Пережить заново прошлое не все равно что вспомнить его. Вспоминать можно, не ощущая при этом мучений, а пережить – значит снова испытать страдания, любовь, боль и страх – все те чувства, которые, к лучшему или худшему, но подтачивают плоть.
Луди входит проведать меня и видит на столе бутылку рома. Сегодня я позабыла ее спрятать, но она, заметив мою слабость, не говорит мне ни слова, а лишь улыбается Эстебану и извиняется перед ним.
– Не надо бы вам столько говорить, бабушка, – обращается она ко мне, помогая подняться.
Не разговоры меня утруждают, хочу ей сказать, но предпочитаю промолчать. Под руку доходим до моей комнаты. Ставни открыты, и полуденный ветерок колышет легкие шторы в пол. Узнаю эти ароматы, словно кожу единственной дочери: табачные листья, папайя, ром… Так пахнет свободная Куба, которая все еще сотрясается в поисках свободы абсолютной.
Луди помогает мне лечь, ласково целует в щеку и направляется к двери.
– Что я всегда тебе твержу? – спрашиваю я, пока она еще не ушла.
– Что рай в объятиях матери, – выпаливает она с некоторой тоской в голосе от повторения одних и тех же премудростей, коим я пытаюсь ее научить.
– Нет, другое.
– Что боль нужно укрощать, как зверя, – тараторит она, и я шевелю губами ей в такт.
– А зачем нам ее укрощать?
– Чтобы она могла сесть рядом, не пугая нас своим оскалом; однако лучшее средство от боли – забвение.
Улыбаюсь: пусть она и устала от моих старческих нравоучений – главное, чтобы эти истины остались у нее в голове. Собираюсь дать ей ответ, но она меня опережает:
– Не забуду, бабушка, обещаю, а пока – отдохните немного. Чуть позже я принесу вам обед.
Сегодня мой сон охраняют призраки прошлого. Кого-то я глубоко любила, а кого-то – ненавидела. Но ненависти больше нет. Теперь мои внутренние демоны кормятся у меня из рук, словно домашние собачонки.
Просыпаюсь до рассвета. Спускаюсь с кровати и выхожу на балкон. Темнота на горизонте уже озаряется первыми лучами, но на небосводе еще блестят звезды. Вдыхаю ночную росу, и грудь моя наполняется жизнью. Когда мы молоды, впереди еще столько жизни, столько рассветов и закатов, что мы не способны оценить их по достоинству. Лишь думая о них как о величайшем, подлинном чуде, которое, когда нас не станет, и дальше будет освещать небосклон, мы вспоминаем о том, как прекрасна жизнь, и обращаемся к ней лицом. Удивительно в мои годы находиться здесь и вкушать всю окружающую меня красоту и любовь. Для меня, появившейся на свет в полной покинутости, это – настоящая прихоть бытия.
Эстебан приходит вовремя. Луди оставила на столе два стакана и бутылку рома. Видимо, поняла, что в моем возрасте меня уже никакой алкоголь не возьмет; а если и возьмет, то смерть моя не имеет ровно никакого значения. Хуже лишь превратиться в семя и заново прожить эту жизнь. Этого я не хочу. Конец рождается вместе с началом. И оба они во власти капризов судьбы. Они как возлюбленные, желающие наконец воссоединиться. И равновесие возвращается в мир лишь с последним ударом сердца. В этом есть свое очарование.
Мне бы хотелось познакомиться с моими предками. Где-то далеко верят, что звездными ночами наши прародители улыбаются Земле. Кто не глядел на небесную твердь, не думая о любимых? Однажды я видела, как из окна тонкой дымкой вылетела душа одной женщины и тихо поднялась ввысь, слившись с гармонией вселенной, хотя порой мне кажется, что это был всего лишь сон.
Эстебан серьезен. Этим утром диктофона он не включает.
– Эстебита, – дружелюбно обращаюсь к нему. – Можно попросить тебя об одолжении?
– Конечно. Все что угодно.
– Мне бы хотелось прогуляться на экипаже, из тех, что возят туристов. Хочешь со мной? А то Луди стесняется, вдруг ее знакомые увидят.
– Но вы же еще не закончили свой рассказ.
– Потерпи немного, не беги впереди паровоза.
Говорю ему, что сегодня хочу отдохнуть, но пока он здесь, решаю ему кое-что показать и приглашаю к себе в комнату. Шли мы долго; хоть я и держу его за руку, шаги мои коротки, и иду я медленнее обычного. На пороге Эстебан останавливается, будто бы эта спальня таит в себе некую тайну, которой ему знать не полагается.
– Ну же, заходи.
