Утренний свет наполняет комнату ярким сиянием, заливающим голубые стены. Подзываю его к палисандровому комоду. Над ним в бронзовых овальных рамках запечатлена дюжина фрагментов из жизни.
Выбираю один и даю ему. Эстебан берет его и замирает, охваченный чувствами.
– Это мастер? – спрашивает он, стараясь скрыть восторг. В ответ я только киваю, и он добавляет: – Я знал, что он выжил.
– Он действительно выжил, но рана в груди не затягивалась еще долго и принесла ему немало страданий. Магги, кстати, тоже оправилась. Какая была благородная лошадь!
Эстебан улыбается и снова смотрит на снимок.
– Рядом с ним Паулина?
– Слушай ты повнимательней, ты бы знал ответ, но когда речь заходит о некоторых подробностях, у мужчин в мозгу как замыкает.
– О каких подробностях?
– О цвете волос, например.
Показываю ему другие изображения. При виде Баси он улыбается и говорит, что именно так ее себе и представлял. Рядом с ней стоит девочка. Эстебан глядит на меня.
– Это Надин?
– Верно. У Баси не было иного выбора, кроме как сдаться перед нежностью и лаской девочки, унаследовавшей от отца один лишь цвет волос. Надин любила ее, как родную мать, а Баси любила ее, как родную дочь. Жизнь порой щедра и преподносит уроки, о которых ее никто не просил. У Надин была возможность учиться. Мар долго пыталась ее убедить, но книги ее не интересовали, и она рано вышла замуж. Она выбрала жизнь себе по душе, а в этом и заключается свобода. Со своим слабым здоровьем Баси дожила до восьмидесяти трех, представляешь? Ушла она слепой, но счастливой, в окружении любящих ее людей.
На другом снимке на причале стоит Виктор с пожилым негром. Эстебан с любопытством разглядывает фотографию, но ошибается.
– Это Ариэль?
– Это Манса, – поправляю его. – Война прилично его подкосила. За пять лет, что он провел в укрепленных поселениях, паленке, он истощал и осунулся и носил одни лишь обноски. Виктор открыл ему двери своего дома, свозил его к врачу и поставил на ноги. Когда Манса окреп, Виктор купил ему билет до Канарских островов и вложил в руку. И дал ему денег, чтобы тот сумел добраться оттуда до Африки. «Ты едешь домой», – сказал он ему. Помню, словно все это случилось только вчера. Сама тому свидетель. Никогда прежде мне не доводилось видеть, как обнимаются белый с негром.
– Наверное, было волнительно.
– Еще как. Подобное остается в памяти на всю жизнь. Манса сел на корабль, и больше мы о нем не слышали, хотя нам и нравилось представлять его счастливым и свободным под небом Африки.
Указываю Эстебану на угол комода, где стоит треугольная рамка. На фотографии трое.
– Это первый день работы медицинской части, – поясняю. – Даже на таком старом снимке заметно осунувшееся из-за потери супруги лицо доктора Хустино.
Сообщаю Эстебану, что во время войны по приказу армии Испании они с Мар работали в полевом госпитале.
– В армии страшно не хватало врачей. Жизней они спасли столько, что доктор Хустино наконец обрел покой, в котором так нуждалась его душа. Взамен на жизнь доньи Аны домой, к семьям, вернулось немало солдат.
Рядом с доктором стоят Мар и медбрат Рафаэль.
Эстебан улыбается.
– Какая она высокая.
– Да, была, – говорю. – И мне она казалась очень красивой. Доктор Хустино умер в девяносто восьмом, незадолго до окончания войны, от желтой лихорадки. Несмотря на то что в те времена кремировали только антиклерикалы в знак протеста против Церкви, Мар сожгла его тело. Затем села на направлявшийся в Испанию корабль. Приблизительно определив, где сбросили за борт тело матери, в тишине холодной ночи она развеяла по ветру его пепел. Позже она будет рассказывать, что отец, прежде чем воссоединиться со своей любимой, еще какое-то время летал по воздуху, будто бы разыскивая то самое место.
Эстебан долго разглядывает фотографии. Я удаляюсь, оставляя его с ними наедине. Затем прошу его дать мне отдохнуть и вернуться на следующий день. Завтра все закончится. Может, поэтому я весь вечер волнуюсь и ночью не могу уснуть. Когда проникаешь в прошлое так глубоко, оставляешь там частичку себя. А мне уже и оставлять нечего.
Наутро в комнату входит Луди – разбудить меня и подать завтрак. Но я к этому времени уже успела умыться и одеться.
– Что это на вас, бабушка?
– Тебе не нравится?
Она смотрит на мою юбку в пол, белую блузу с короткими рукавами, собранными на плечах, и платок, который я всегда повязываю на шее.
– Нравится, – заключает она, – вы как девяностолетняя девчонка.
Улыбаюсь. Завтракаем мы вместе. Когда подходит время, Луди выводит меня на улицу, где мы с Эстебаном условились встретиться. Утренний воздух пахнет современным городом, спелыми манго и цветами в руке у Луди. Больше я не чувствую ничего, кроме резкой гари автомобилей.
Я вся в нетерпении; улыбаюсь. Луди похлопывает меня по руке, чтобы я не вертелась и не вытягивала шею; мне же хочется самой увидеть, как из-за угла появляется экипаж. Только я отвлекаюсь, как она говорит:
– Вон он!
