И я выслушала торопливый рассказ про подавальщицу из трактира, которая обслуживала их еще осенью, а потом видимо жила где-то с Одриком вроде у гномов, с ним же вернулась в Каравач, чего мой художник и не скрывал. Но по возращении в город она оказалась в усадьбе сейна Дьо — Магро, а теперь и вообще на сносях. А когда Одрику это стало известно, то и забурлила молодая кровь. Все предельно ясно и до обидного банально, два самца подрались из-за самки. Я чешу в лобе и прикидываю, насколько, кстати, я вписываюсь в эту мелодраму, и с предвкушением представляю степень уязвления полковничьего самолюбия в свете той гадости, которую я собираюсь устроить. Мне даже хочется увидеть лицо этого напыщенного павлина, когда завтра будет объявлено. Прикидываться таким белым и пушистым илларем, делать мне предложение, а в это время с какой-то подовальщицей! И до сих пор так смотрит, слезу пустить готов — сама невинность. Ну, я тебе устрою… заводи себе хоть десяток, но без меня. Я решительно хватаю дверную ручку:
— Дружок, достаточно. Только назови ее имя, на всякий случай.
— Разве не назвал?
— Ты не переживай, к ней я претензий не имею. Кое к кому, конечно, имею… Она хоть ничего из себя?
— Она — то? Очень даже ничего, правда была, сейчас — сами понимаете. Зовут ее Кайте.
— Ладно, сиди здесь, мы с Одриком сейчас уходим. О дальнейших событиях узнаете из газет.
— Откуда?
— Ну, на базар пойдешь, все узнаешь.
Рооринг облегченно выдохнул, по его зеленым глазам пробежала, нет, даже не усмешка, тень…
Спускаюсь, зову Мару. Мара мокрая, заботливая Лотти и ее искупала…
Полуденный зной разморил город, редкие прохожие не ходили — плавали в раскаленном мареве. Но меня с Одриком это не касалось, у нас был эмоциональный подъем, мы лихо пронеслись сквозь эту жару под спасительные каменные своды ратуши. Здесь тишина, полумрак, есть чем дышать, и никого, всех жара распугала. Находим нужную комнату, там за стойкой сидит в полудреме регистраторша (не знаю, как ее еще обозвать) и лениво обмахивает себя веером. Заслышав, что кто-то вошел, ее веки чуть разлепляются, узнав о цели визита глаза, наконец, раскрываются, а увидев, КТО перед ней, распахиваются еще больше, она вскакивает — на ней мой вариант летнего костюма, конечно менее радикальных цветов и без головного убора.
— Асса Анна, это такая честь для нас, это так неожиданно… И молодой человек…ой, как же Вас… ведь ваша сестра, она тоже скоро… и Вы… Асса Одиринг, Вы не представляете как я рада. Таких клиентов мэтр Гирам примет лично, — и она дернула за шнур, вероятно вызывая кого — то.
— Уважаемая смиз, простите, это лишнее. У нас всего лишь оглашение, ничего более, мы не торопимся. Нет, мы вообще сейчас спешим, я имела в виду, не торопимся с этим делом.
— Все верно! Конечно, конечно, в таких делах торопиться нельзя. Это такой ответственный шаг!
За стойкой семенящим шагом двигается какая-то престарелая особа. Регистраторша наклоняется к ней и более чем слышным шепотом спрашивает:
— Мама, у тебя там все готово? Я веду туда клиентов, зови мэтра.
Голова мамы показывается из-за стойки на несколько секунд, взгляд устремляется на меня, потом на Одрика, я слышу перепуганное оханье и семенящие шаги. Регистраторша тащит нас куда — то, называя это салоном, типа нам положено спецобслуживание. О, Пресветлая, дали бы бумагу подписать и дело с концом, видать, мы попали. Нас усаживают на полукруглый диванчик, еще чем-то пичкать собираются, по случаю жары у них даже мороженое есть на илларьем молоке.
— Ничего у них не бери, если только воду, — шепчет мне на ухо Одрик. Опускаю свой полог с охлаждением.
— Да я и не собиралась, только чего ты так напрягся?
— Знаешь, кто мама нашей уважаемой смиз?
— И кто?
— Долгое время она была кухаркой у Калларинга, смиз Тенире.
— Вот даже как! А почему ушла?
— А мне почем знать? Спроси у него сама, если интересно.
— Боюсь, что с завтрашнего дня нам уже с ним спокойно не разговаривать.
Нам приносят воды на половину со льдом в высоких стаканах, я прошу еще тарелочку для собачки. Мара довольна, что здесь можно на каменном полу распластаться в позе цыпленка табака, демонам тоже бывает жарко. Стоило Одрику сделать один глоток, и как будто яду глотнул, а не воды, брови сдвинулись, глаза потемнели…
— Что?! Что-то не так? — беспокоюсь я.
— Это лед с вершины Матнарша, я не мог не узнать. А! — с горечью машет рукой, — Не обращай внимания, это мое личное, это к делу не относится.
— Слушай, сделай вид, что не доволен, у тебя сейчас очень подходящий образ.
— Конечно подходящий, я со вчерашнего дня не …, в общем, пора бы чего-нибудь зажевать.
— Тебя же кормили в кутузке.
— Спасибо! Я на цепи не ем!
— Вот! Такое лицо и оставь, только на них смотри.
Снимаю полог, и интересуюсь у собравшихся вокруг нас, почему, собственно, нас задерживают, чего мы тут ждем? Оказывается, мы ждем самого мэтра, а он подбирает бумаги, с нами нельзя как с простолюдинами, у нас все должно быть оформлено тщательно. Бумаги! И здесь бумаги, бюрократия вездесуща и неистребима!
