Фаунтин срезал кончик сигары. Его лицо выражало беспокойство. В этот момент он был похож на человека, который не может стряхнуть с себя впечатления от кошмарного сна.
— Я понимаю, — сказал он. — Его ведь застрелили, не так ли? Может быть, вы видели кого-нибудь или нашли что-нибудь, что давало бы хоть какой-то ключ.
— Нет, — ответил Эмберли, — ровным счетом ничего.
Джоан чуть выдвинулась вперед.
— Хорошо бы, вам рассказать нам о том, что видели, — попросила она. — Полиция дала лишь сухой отчет, а мы чувствуем, что к нам это имеет отношение, ведь несчастный был нашим слугой.
— Да, расскажите хоть что-то, — присоединился к просьбе Энтони, — и покончим с этим.
Он посмотрел на Джоан и улыбнулся:
— Не стоит так расстраиваться, дорогая. Лучше не думать об этом.
Фаунтин, взглянув на него, тотчас возразил:
— Не так-то просто забыть, что убили одного из наших людей. Вам со стороны легко рассуждать. То, что произошло, ужасно. — Он тряхнул головой. — Я не могу выкинуть это из головы. Человека лишили жизни так… так хладнокровно!
Он, как будто почувствовав на себе взгляд Эмберли, повернулся к нему.
— Считаете, что я принимаю это слишком близко к сердцу? Возможно, так оно и есть. Не отрицаю, я очень переживаю.
Он зажег спичку и поднес ее к сигаре. Эмберли заметил, как дрожит пламя.
— Я ничего не могу понять, — прерывающимся голосом сказал Фаунтин. — Полиция говорит о дорожных бандитах. Скажите, его ограбили?
Коркрен, не упуская из вида бледное от волнения лицо Джоан, сказал не слишком серьезным тоном:
— Ограбили? Ну, конечно, его ограбили. Ставлю шиллинг, что он удирал, прихватив фамильное серебро. Послушайте, откуда так зверски сквозит?
Энтони оглянулся и увидел, что дверь приоткрыта. Он хотел было встать, но Фаунтин опередил его.
— Не беспокойтесь, я закрою, — сказал он и, тяжело ступая, направился к двери. Перед тем, как ее закрыть, он выглянул в вестибюль, и Энтони, заметив это, сказал, что, видно, этот тип Коллинз опять, как обычно, подслушивает.
Фаунтин с раздражением покачал головой.
— Нет. Но все же нам лучше разговаривать потише. Естественно, что вся прислуга сгорает от любопытства. — Он взглянул на Эмберли. — Их нельзя винить в этом. Не так ли?
— Думаю, — медленно произнес Эмберли, — я не столь снисходителен, и ни при каких обстоятельствах не склонен одобрять подслушивание у дверей или подглядывание в замочную скважину.
— Это все россказни Коркрена, — сердито сказал Фаунтин. — Сущий вздор. Я не собираюсь быть адвокатом Коллинза, но… — Он внезапно замолк и, резко переменив тему, в своем обычном жизнерадостном тоне заговорил о предстоящем бале.
Дверь бесшумно открылась, и появился Коллинз с подносом, уставленным напитками. В комнате как будто повеяло холодом, и все почувствовали себя как-то стесненно. В голосе Фаунтина появилась принужденность, в смехе Джоан послышались нервные нотки. По ворсистому ковру камердинер бесшумно прошел к столику у стены, поставил на него поднос и вышел так же неслышно, как и вошел. Эмберли посмотрел, как он спокойно и твердо закрывает за собой дверь.
— Вы ведь не любите этого человека? — глядя в упор на Фаунтина, сказал Эмберли.
Собравшиеся были несколько уязвлены его неожиданной бесцеремонностью. Смех замер на губах Фаунтина. Он пристально посмотрел и отрицательно покачал головой.
— Нет. Не очень. Я бы не держал его в доме, если бы не желание моего дяди.
— Между ним и Доусоном не было вражды?
— Нет. Не скажу, что они прекрасно ладили друг с другом, но вражды я не замечал.
— Уж не кажется ли вам, что Коллинз может иметь какое-то отношение к случившемуся? — задала вопрос Джоан.
— Нет, мисс Фаунтин. Просто мне было интересно узнать это.
— Нет, он ни при чем, — заверил Фаунтин. — Я случайно знаю, что во время убийства он был в доме.
— Вы уверены в этом? — спросил Эмберли.
— Абсолютно. — Фаунтин рассмеялся. — Хотя по своей внешности он — типичный злодей, не так ли? Однако не стоит шутить по этому поводу. Вы, кажется, собирались рассказать нам о том, как нашли тело Доусона.
Рассказ Эмберли, по свидетельству его двоюродной сестры, не отличался сенсационностью. Он был очень кратким, даже суховатым. Эмберли не выделял никаких особых моментов, не предлагал версий. Рассказывая, он чувствовал вокруг атмосферу почти болезненного беспокойства. Беспокойство это исходило не от откровенно заинтригованной Фелисити и не от легкомысленного Коркрена. Джоан сидела, не сводя с Эмберли глаз, в которых застыла тревога, а ее брат, раздражавшийся, когда Энтони перебивал рассказ или когда Фелисити слишком явно выказывала удовольствие, слушал внимательно и напряженно, забыв про сигару, которая тлела, роняя длинные столбики пепла на пол к его ногам. Глядя на него, никто не усомнился бы в том, что он искренне расстроен. Он хотел услышать от Эмберли все до мельчайших подробностей и настойчиво повторял:
— Вы уверены, что никто не встретился вам по дороге?
