Я не могу утверждать, что прекрасно знаю Юрия Мефодьевича. Но я его безумно люблю. По-моему, он совершенно незащищенный, ранимый человек. Я не представляю, как он мог быть министром, — он слишком мягкий для этого. Кроме того, он не способен к интригам и хитросплетениям и даже не замечает их. Подтверждение этому — случай с избранием председателя Союза театральных деятелей.
Михаил Ульянов собирался покинуть свой пост, но все умоляли его остаться. Шел съезд театральных деятелей, и долгое время на съезде не было понятно, останется он или нет.
А я в те годы чувствовала прилив сил: удалось после пожара поднять из руин Дом актера, и мне казалось, я могу больше, чем руководить Домом. Я понимала, что это переворот в сознании: всегда председателем был великий актер и вдруг — Эскина. Но ведь изменилось время, и во главе должен был встать человек, который знает, как надо вести дело в новых условиях. Я предварительно поговорила с секретарем Союза Анатолием Мироновичем Смелянским, и он обещал обсудить это с Ульяновым.
Появились публикации в газетах. Моя кандидатура не вызывала негативной реакции.
На съезде Михаил Александрович говорит, что не будет баллотироваться, но его продолжают уговаривать. Я слышу разговоры, что возможна кандидатура Соломина, которого скорее всего не выберут из-за «его националистических взглядов».
Начинается выдвижение кандидатур — в том числе предлагают Соломина и меня. Хотя я уже поняла, что мое выдвижение — полная нелепость. Меня знают в Москве, а на съезде Москвы и не видно. Во время обсуждения Юлия Борисова и Сергей Юрский говорят обо мне замечательные слова, а затем выходит директор одного из региональных театров и заявляет, что это немыслимо: «Я приеду к себе, соберу театральных деятелей, как я им объясню, кого мы выбрали? Кто такая Эскина?» Я спокойно воспринимаю его выступление — в этом смысле я человек совершенно не самолюбивый.
Какие-то люди выступают и против Соломина. Атмосфера накаляется. Тут оборачивается ко мне Юрий Мефодьевич и предлагает пойти на выборы вместе: он возглавит Союз, а я займу одну из ключевых должностей. Но мне, во-первых, трудно быть вторым человеком (это не очень хорошее качество, но ничего не поделаешь). А во-вторых, в тот момент я вспоминаю разговоры о националистических взглядах Соломина (сейчас-то я знаю, какая это была глупость). В общем, я не ответила на предложение Юрия Мефодьевича,
Он выступает. Расстановка сил в зале, интриги — все как на ладони. Но он ничего этого не видит. Он абсолютно открыт, и мне становится за него страшно.
Перед самым голосованием Михаил Александрович Ульянов вдруг предлагает новую систему: у Союза будет председатель и первый секретарь. Его кандидатуры — Калягин и Тараторкин.
Меня это потрясло — значит, все было решено заранее, хотя два дня на съезде нельзя было понять, остается Ульянов или уходит. Объявляют перерыв, я подхожу к Михаилу Александровичу. Он дает какое-то интервью. И я, не сдерживая себя, произношу: «Что же вы так подло поступили?» Он удивленно спрашивает: «Это вы мне?» Я говорю: «Почему же вы молчали два дня?» И ухожу.
В итоге все проголосовали за предложение Ульянова, меня избрали в секретариат, а Соломин в него якобы не прошел
Потом я узнала Юрия Мефодьевича ближе. Он по-прежнему поражает меня своей бесхитростностью. Он по-детски наивен. Это редко встречается в наше время, поэтому крайне ценно. По моим ощущениям (а я доверяю чаще всего именно ощущениям), Соломин ничем не запятнал себя. Мне кажется, он живет по правде.
Я считаю, что Юрий Мефодьевич Соломин и директор Виктор Иванович Коршунов хорошо руководят Малым театром. Сейчас, когда классический театр уже кажется несовременным, очень важно, что в Малом театре придерживаются прежних традиций.
О Петре Фоменко мне еще в студенческие годы писал в письмах мой любимый человек — ленинградский актер. Петр Наумович ставил тогда у них в театре спектакль.
Когда Фоменко создавал уже свой театр, нужно было найти какое-то место для репетиций. Мы тут же выделили комнату в Доме актера. Конечно, для театра комната — не выход из положения. Но Фоменко как-то выкручивался.
Я видела, как Петр Наумович ставил «Войну и мир». В овальном зале, рядом с моим кабинетом, по всем стенам были развешаны цитаты. Он работал со своими актерами каким-то совершенно особым образом. И ощущалась удивительная слаженность его коллектива.
Я с большой любовью отношусь к Петру Наумовичу, мне хочется хоть как-то облегчить его жизнь. Наверное, он сложный человек — не может в таком таланте все быть просто и ясно. Но сегодня, когда ценится новая драма, когда возносятся режиссеры, ставящие спектакли нетрадиционно, хочется укрыться от всего этого в светлом, понятном и глубоком театре, созданном Фоменко,
