Развернувшись, Иван Иванович и Емельян Павлович обнаружили, что не все обитатели камеры шугаются от них, как от тихопомешанных. Серый тип невнятной наружности под шумок подобрался вплотную и, очевидно, подслушивал. Фигура его невероятным образом совмещала в себе худобу и отёчность, светлые глаза смотрели с меланхолией верблюда сквозь перевязанные ниткой очки. Изо рта у незнакомца неприятно попахивало.
– Прошу прощения, – серый тип прикоснулся к воображаемой кепке жестом профессионального попрошайки, – я случайно услышал цитату о благе и зле. И я полностью с вами согласен.
– Эй, Тридцать Три! – крикнули от окна попрошайке. – А ну иди сюда, баран!
– Все нормально! – Иван Иванович успокаивающе вскинул руку, и Леденцов обнаружил, что этот человек умеет говорить властно.
У окна тоже это почувствовали, во всяком случае, промолчали.
– Благодарю, – очкарик поклонился.
И этот жест у него вышел странно смешанным: угодничество и достоинство в одном флаконе. Точнее, в одной бутылке из-под пива.
– Так я продолжу. Перевод, который цитировали вы, использовал и Михаил Афанасьевич Булгаков. Иногда используют перевод Пастернака. Как это… – человечек прикрыл глаза и почти пропел, – «Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла». Правда, хуже?
Емельян Павлович терпеливо сопел, дожидаясь, когда можно будет вернуться к интересующему его разговору. Портнов, наоборот, слушал с очевидным вниманием.
– Любопытно, – сказал он. – Вы в прошлом филолог?
Леденцов вздрогнул. Не хватало ещё встретить здесь однокашника.
– Лингвист, – ответил серый человек. – Точнее, текстолог. Был младшим научным сотрудником института кибернетики. В Москве.
Последнее обстоятельство он отметил с чувством превосходства.
– И зовут вас?
– Тридцать Три, вы же слышали. Это уменьшительно-ласкательное от «Тридцать Три Несчастья».
Емельян Павлович наблюдал за беседой с недоумением. Он не представлял, кому придёт в голову обращаться к блеклому бомжу уменьшительно, да ещё и ласкательно. Зато в глазах Портнова горел охотничий азарт.
– Это потому, – продолжал Тридцать Три, – что я приношу несчастье. Так считают.
Иван Иванович чуть не облизнулся.
– Если бы я верил в судьбу, – сказал он Леденцову, – я бы сказал, что это её знак. А где найти вас, милейший, – обратился он к бывшему лингвисту, – ради продолжения беседы?
– Здесь. Или на вокзале.
Вопроса «зачем?» он не задал. Раз спрашивают, значит нужен. Господам виднее.
– Послушайте, – Емельян Павлович еле дождался, пока Тридцать Три отойдёт на шаг, – зачем вам этот бомж? Мы говорили о людях, которые хотят блага, а творят чёрт знает что.
– А это один из них, – ответил Портнов, глядя в спину спившемуся текстологу. – Типичный мастер сглаза. Не слишком сильный, но для начала сойдёт.
– Для какого начала? Учтите, я в авантюры никогда не впутываюсь.
– Уже впутались.
– Леденцов! – крикнул охранник. – Портнов! На выход с вещами!
Емельян Павлович так и не понял, почему, покинув каталажку, он не послал этого ненормального Портнова ко всем чертям со товарищи. Более того, уже на следующий день вёз его на своей «аудюхе» в сторону вокзала. Так получилось. Офис все ещё опечатан, счета арестованы, и заняться решительно нечем. Даже доказывать правду долго не пришлось: мэр лично пообещал во всём разобраться и «объяснить этому щенку, кто есть кто в городе». «Щенком» оказался молодой горячий прокурор, который вдруг бросился бороться с криминалом вообще и «крышеванием» в частности. Кто-то из завистников указал на «Мулитан», и…
Леденцов помотал головой. Все, надоело. Вячеслав Андреевич кровно заинтересован в стабильности бизнеса, вот пусть и выкручивается, раз мэр.
Сидящий рядом Иван Иванович сегодня был немногословен. Запас красноречия он растратил, убеждая Леденцова найти лингвиста-бродягу.
– Вы ведь спать не сможете, – говорил он, – все будете думать о моих словах, о мастерах силы и сглаза. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть.
«Ладно, – решил Емельян Павлович, – посмотрим, что да как. Информация лишней не бывает».
Тем временем его пассажир встрепенулся и сказал:
– Заедем по дороге на Кирова, подберём человека.
Леденцов механически повиновался. И тут же удивился собственной покорности.
На улице имени невинно убиенного их ждала дама лет сорока в – мягко говоря – скромном костюмчике и с пакетом. Из пакета доносилось благоухание мясного фарша.
– Здравствуйте, – сказала она тоном учительницы и устало погрузилась на заднее сидение.
– Меня зовут Емельян Павлович, – сказал Леденцов, выруливая на проспект.
– Я знаю, – чётко ответила пассажирка и добавила. – Алена Петровна Громыко, заведующая детским садом номер три.
Емельян Павлович попытался сообразить, какая тема, кроме погоды, могла оказаться интересной для всей компании, но обнаружил, что подъезжает к вокзалу.
– Я его сейчас найду, – заявил Иван Иванович и выскочил на тротуар.
Поводив носом, он решительно направился в сторону зала ожидания. Леденцов ещё раз обратил внимание на выправку этого странного человека.
– Он раньше был военным? – спросил Емельян Павлович через плечо.
