– Давно ли, кажется, я нянчила и пеленала тебя, Иван, вместе с мамкой Аграфеной… Как мы с ней надышаться над тобой не могли, над первенцем долгожданным и ненаглядным… – она поглядела на Юрия и стряхнула набежавшую слезинку. – Твой братик-молчун не таким нежным был… А ты, бывало, прибежишь ко мне в спальню, обхватишь рученками худенькими своими и начнешь целовать и приговаривать: «Люблю тебя одну, матушка, больше жизни…». А у меня слезы наворачиваются и я в ответ со слезами к тебе обращаюсь: «Это я тебя люблю больше жизни, моя душенька, моя сиротинушка…». Знаешь, как мне больно, что твой младший братик молчит и слово любви моей не воспринимает, ничего-ничегошеньки не понимает из того, что надобно понять-то…
– Знаю, матушка, знаю… Мое сердце тоже разрывается, матушка, от любви иот жалости к нему…
– Сиротинушки вы мои, дорогие… Люблю я вас, если бы вы только догадывались, как я сильно люблю вас…
– Догадываюсь, матушка… – сказал Иван и украдкой посмотрел на маленького брата – а он догадывается или нет? – Юрий тоже догадывается, только толком сказать слово не может… Ты уж прости его, матушка…
– А батюшка твой, Иван, ушел на небеса, и так и не узнал, к счастью, что сынок его второй таким уродился… Правда, все равно, все его надежды на тебя, Иван, были… Только на тебя… И сейчас его душа там, в царствии небесном только на тебя надеется… Она, душа государева, и там тебя любить будет и надеяться, и радоваться за тебя, юного государя… Глядишь, через твои, Иван, успехи за вас двоих возрадуется в царствии небесном государева душа…
– А ты думаешь, что душа батюшки за мной… – Иван посмотрел на брата, обнял его, бессловесного за плечи и поправился. – …За нами готова всегда наблюдать?.. За нами уже наблюдает из царствия Небесного?..
– Конечно, дорогой… Из царствия Небесного… Твой батюшка все же был светлый человек… Потому…
Матушка понизила голос почти до шепота и подняла руку вверх, указывая на потолок, понимай, небеса. Она говорила со слезами на глазах с таким чувством, убеждением, с такой верой в свои слова, что Иван оторопел, не знал куда глаза деть, отводил их в сторону, наверх. Почему-то Иван подумал, что если матушка батюшку на небеса, в царствие Небесное определила то, как ее, матушку, Ивану не определить – случись что… Он тяжело вздохнул и спросил о том, о чем давно хотел спросить матушку, но не решался, не хватало духу.
– А почему, матушка, поминки справляли по батюшке на сороковой день?.. Я запомнил их…
Елена вздрогнула… Основным обвинением против нее всех враждующих между собой боярских партий было то, что правительница приблизила к себе фаворита-любовника раньше положенных сорока дней памяти о покойном государе Василии. Мол, раньше брак ее с государем был блудом, с точки зрения заволжских старцев-иноков, а теперь открытая связь с князем Овчиной до сороковин гораздо страшнее блуда, уже с точки зрения боярской. Елена закрыла глаза, из которых по щекам лились слезы тоски и отчаяния, и срывающимся голосом пояснила сыну, причинившим своим невинным вопросом страшную боль.
– Прежде чем душа твоего отца, государя-праведника Василия пойдет на определение в рай, она еще, дорогой сынок, сорок кругов ада и сорок мытарств проходит… Потому твой покойный отравленный батюшка еще сорок дней был в нашем доме… До девяти дней душа в теле покойного покоится, после девяти дней от тела отрывается и в стенах дома, где он умер, странствует и печалится, а потому уж в небеса на суд Господний…
Она хотела сказать сыну, что если уж государь никогда при жизни не осуждал жену, зная о ее разгорающейся любви к боярину Овчине, если уж он в течение этих сорока дней, до его сороковин, ничем не омрачил бурной любви возлюбленных Елены и Ивана, то не дело бояр-ненавистников осуждать правительницу Елена. «Чья б мычала, а боярская б теля молчала. – подумала она зло. – Рано еще Ивану объяснять про любовь его матери к конюшему, впрочем, может так статься – будет уже поздно… Пусть сам до всего сам дойдет своим умом…».
– Какая ты умница, матушка… Все знаешь… – Тихо произнес потрясенный новым пояснением матери о царствии Небесном. И более чем тоскливо стало на душе Ивана от одной только мысли, что вдруг сама матушка на пороге путешествия в это царствие. Он моментально захотел отбросить тягостные мысли о ее скорой кончине, перевести их в какое-нибудь другое русло, хотя бы ее незаурядного ума, таланта сказителя, знающего множество языков, того же греческого. Ведь та же «История» Герадота написана и напечатана на греческом языке.
Иван, чувствуя в горле слезы, шмыгнул носом и спросил:
– Матушка, а когда ты выучила греческий язык, чтобы читать в подлиннике Геродота?.. – Чувствуя некоторое замешательство матери, которой не просто сразу отойти от горестной темы кончины супруга и возвратиться на протоптанную тропку исторических тайн, попросил умоляющим голосом. – Расскажи, матушка, как еще маленькой девочкой до тебя дошло, что сожженный Гелон имеет прямое отношение к твоему родному городку Глинску…
