Айгарс. Да. Повелевает, мол, людоедами женщина на громадном ящере. Страшной колдовской силой обладает. Кто встретится с ней взглядом — вмиг переходит на её сторону, и, перейдя, сразу ищет, от кого бы откусить кусочек. Так и бегает за своими братьями и сестрами, клацая зубами.
К костру подходит Немой, бросает хворост в общую кучу и садится на траву. Айгарс продолжает.
Айгарс. Одна бабулька в Перекопье выжила, она мне и рассказала. Говорит, внуков своих этой женщиной пугала. «Мать многоликих», так её называла. Рассказывала мне и плакала. Говорит, ежели б только знала, что за внучеками — прямиком из сказки! — явится Мать многоликих, язык бы себе, говорит, отрезала. И по щекам себя хлестает.
Ула. Я встречалась с этой Матерью глазами — и, как видишь, человечины пока не хочу.
Айгарс. (Кивает.) Да. Так всегда бывает, когда быль превращают в сказку. Бабулька мне и про ящера рассказывала. Огнем, говорит, плюется, а в том месте, где он прошёл, земля, мол, больше не родит. Лицезрел я этого ящера, но огня из пасти что-то не заметил. Да и насчет земли, перестающей рожать, тоже враки. Земля как земля, я специально смотрел. (Молчит.) Людям ведь как: чем страшнее сказка, тем послушнее детки — ну те, коим эта сказка рассказывается. Попугаешь их, значит, на ночь глядя какой-нибудь Матерью многоликих людоедов, — глядишь, не полезут назавтра куда не след. В волчью нору какую-нибудь. Или там в овраг, облюбованный гадюками.
Айгарс замолкает. Молчат и остальные. Видно, что каждый по-своему пытается перебороть страх, зашевелившийся в груди.
Ула. А в этой сказке, случаем, не говорилось, зачем им дети?
Айгарс. Не знаю. Старуха, как понимаю, от пережитого умом тронулась. Или всегда такой была. Половины того, что болботала, не разобрал. Может, и про детей в этой сказке было, врать не буду. Да и не знал я тогда ни про каких детей. Это потом, много позже, когда три сожженных деревни миновал, — лишь тогда понял что к чему. Да и то не сразу.
Пока он это говорит, Найя и Фелита снимают с огня котелок с кашей и кладут на землю прямо около Айгарса. Потом вынимают из другого котелка утиное мясо и перекидывают в котелок с кашей. Затем Найя принимается всё это дело тщательно перемешивать.
Все, извлекши из торб ложки, перемещаются к котелку и садятся вкруговую. Айгарс говорит Уле, кивая на котелок.
Айгарс. Налетайте, пока не поздно.
Юлдис хохочет, задрав лицо к звездам.
Ульга. (Не двигаясь со своего поста.) Ау! Про меня не забыли?
Айгарс. Йоварс, будь другом, отнеси ей порцию, иначе она нам жить не даст.
Фелита извлекает откуда-то плошку, наваливает в нее каши с куском утятины и передаёт Йоварсу. Йоварс, не выпуская изо рта ложки, которой уже успел воспользоваться, относит плошку Ульге. Потом возвращается.
Некоторое время отряд ест. Слышится только чавканье и довольное мычание.
Ула. А как же Великий князь? Разве не должен он… ну… устроить погоню, покарать?
Айгарс. Должен, конечно. И наверняка что-то такое намечается. Но видишь ли. Края эти — глушь, задница мира. Пока до Великого князя слух дойдет, рак на горе свистнет.
Юлдис. (Чавкая.) Да и кто в такое поверит? Людоеды, мол, из гор; женщина-верховод на гигантском ящере.
Лирис. Нет, почему? Поверит. Как увидит сожженные деревни, так сразу и поверит.
Айгарс. Вопрос — когда они их увидят?
Фелита. А еще не забывайте, что лошадь за многоликими ни в какую не идет.
Найя кивает.
Фелита. (Запуская ложку в котелок.) То есть дружина князя, ежели и преследует многоликих, то идет пешим шагом. Как и мы. Когда нагонит, нагонит ли вообще — пёс знает. Мы вон сколько уже прёмся за ними — а так и не нагнали до сих пор.
Найя. Ну как это — не нагнали? Нагоняли. Со мной дважды. А ежели с Айгарсом считать, — четырежды.
Фелита. Я про то и толкую. Нагнать-то нагнали, а на деле — от жилетки рукава.
Ула и Йоварс поворачивают лица к Айгарсу. В глазах — напряженное ожидание.
