— Красивый, — очарованно прошептал матрос, когда на ступеньки рядом с ним опустилась черная ажурная бабочка с белой каймой на крыльях.
— Не hermoso, — девушка указала на Милоша, а потом на себя: — Hermosa.
— Hermoso, — покрутил головой юноша, на миг опустил ресницы и, явно стесняясь, признался: — Mi padre.
— Мельта. Mi madre, — откликнулась Кончита прежде, чем испугалась собственной откровенности. Даже отцу она не открывала то, что почему-то всегда воспринимала призрачные белые шарики как напоминание о своей маме.
— Один раз. Потом — смерть? — помолчав, осторожно спросил Милош.
— Один раз. Я, брат. Потом... смерть, — едва слышно выдохнула последнее слово роха. Конечно, мамы больше нет на свете. Иначе бы она была вместе с ней, своим единственным живым ребенком.
— Брат?
— Тоже смерть. Маленький. Ni~no, — Кончита уловила жаркую мелодию гитары и тряхнула косами, прогоняя печаль. Ласково улыбнулась и спросила: — А ты? Брат, сестра?
— Братья. Два, — Милош на пальцах объяснил, что его братья были двойняшками. И, судя по неожиданной нежности в низком голосе, оба живые, как, верно, и мама. Отец, которого он увидел в черной бабочке, умер, зато остальная семья есть — и притом огромная. Как чудесно!
— Кончита!!! Вот ты где! — на террасу влетела раскрасневшаяся Каролина и на мгновение замерла, хлопая ресницами. Виновато шмыгнула носом, мол, простите, что ворвалась, и уже гораздо спокойнее добавила: — Если хочешь, пойди, погляди. Там Дик так танцует! Только ногами, а прелесть какая и трудно! — высокая девушка в длинных праздничных юбках попыталась изобразить подскоки и свалилась бы, если бы ее вовремя не подхватили руки великана.
— Джига, — смеясь, сообщил сестрам название нерейского танца Милош, и они втроем отправились любоваться маленьким матросом.
Каблуки башмаков отбивали простой четкий ритм, и под наспех подобранную Хуаном мелодию маленький Дик легко подпрыгивал, с немыслимой скоростью то выбрасывая ноги, то выстукивая ими по плотному земляному полу, и за лихой нерейской пляской жадно следили отнюдь не только женские глаза. Оно и понятно. Дик и прежде радовал товарищей танцами, и даже иногда подначивал на это дело внезапно стеснительного Шеннона, но сегодня впервые он танцевал настолько безупречно и вместе с тем беззаботно. Милош заметил, что его друг то и дело перехватывал восхищенные взгляды Роя, и постепенно на душе у него становилось спокойнее. Пусть их страсть родилась из болезненного стремления позабыть любовные поражения, но почему бы ей не превратиться в нечто подлинное и серьезное? Или хотя бы не поддержать их на время.
Правда куда больше фёна волновали его собственные чувства. Несмотря на всю беспредельную нежность, которую Милош испытывал по отношению к своей семье и своим друзьям, несмотря на горячую привязанность к своему делу и подпольщика, и лекаря, он с детства привык руководствоваться прежде всего разумом. Эмоции обычно следовали за анализом, выводами, решениями, но не наоборот. Исключения, разумеется, бывали, но чтобы настолько? Здесь, в притягательной, жаркой, цветущей, пустынной, доброй, несправедливой стране он всего неделю назад познакомился с этой удивительной семьей, а с первой ночи в «Черном сомбреро» ему казалось, что он вернулся домой. И в присутствии одного человечка его сердце нагло выходило из-под контроля хозяина и начинало колотиться как сумасшедшее, а в груди разливалось невероятное спокойствие — словно на море, когда дует легкий теплый ветер.
Вот и теперь... Праздник постепенно угас, Изабелла, ворча, увела в спальню своего слегка перебравшего братца, к слову, державшегося с полным достоинствам, несмотря на чары текилы, абсолютно трезвый Милош и вполне вменяемый Шеннон помогли растащить тела своих товарищей и остальных постояльцев по номерам, Хуан взял на себя физически тяжелую часть уборки, сестры споро перемыли и вытерли посуду. Каролина осталась расставлять тарелки и рюмки, а Кончита собрала влажные полотенца и отправилась развешивать их в саду. И вот какого, спрашивается, Милош как привязанный вышел следом за ней?
Статус пусть бывшего, а все-таки полковника, обеспечивал дочери и племяннице сеньора Ортеги вполне надежную защиту от домогательств постояльцев, от которых страдали менее везучие девушки в других гостиницах. Но к своим без малого двадцати годам сестры неплохо представляли себе как светлые, так и темные стороны мужской натуры. И справедливо побаивались недвусмысленных взглядов и прикосновений.
Сейчас Кончита не боялась. Абсолютно. Одна, в саду, когда отец уже спит беспробудным сном, а ее верный маленький нож не спасет от чудовищно сильного великана, она совершенно не испугалась его молчаливой фигуры и после — огромных крепких ладоней на своей талии. Мужские твердые губы невесомо коснулись ее виска, широкая грудь за спиной так и манила прислониться, довериться... Что Кончита и сделала.
