На улице Хуана повалили на землю и принялись охаживать ногами — по бокам, лицу, голове, как попало, лишь бы побольнее. Из потока брани Милош уловил слова «убийца» и «basuro» *** — последним частенько награждали рохос на улицах. Никого, похожего на представителей власти, ничего, хотя бы отдаленно напоминающего суд, разбор доказательств, хотя бы нелепых — о чем не забывали даже жрецы Пламени в Грюнланде, даже когда собирались сжигать чародея. И тут же — спокойные, бледные лица всех членов семьи Ортега. Милош перехватил взгляд Кончиты. Едва заметно попытался выяснить: вмешаться? «Нет», — так же, глазами и скупым движением руки ответила девушка.
Из толпы, которая потянулась во двор «Черного сомбреро», глядели разные лица. Злорадные, горестные, испуганные, развеселые. Рядом с Милошем оказалась старая роха с седыми растрепанными волосами. Она все бормотала что-то под нос, и юноша уловил только повторяемое «святой Камило». На старуху рявкнул главный из четверки корнильонцев. Та вымученно заулыбалась и торопливо заговорила, громко, ясно: «Святой Аурелиано, святой Аурелиано».
А потом Хуана повесили. Тут же, во дворе, на ветке дерева. Повесили плохо, неумело, он еще долго дергался в петле прежде, чем замереть навсегда. Те, что пришли за ним, напоследок пнули безжизненное тело, один из них отрезал обе кисти рохо, а зеваки, кажется, и не собирались расходиться. Семья Ортега в полном молчании вернулась в дом.
Отставной полковник Хорхе Альберто Ортега пил по-черному в обществе Джона О’Рейли. Сеньора Изабелла напоила дочь тем успокоительным, которое ей дал судовой врач, уложила своего измученного ребенка спать и присоединилась к брату. Но перед этим она заглянула в комнатушку к племяннице — убедиться, что та, по-прежнему спокойная, не проронившая ни единой слезинки, находится под надежным присмотром Милоша.
Нет, не так он хотел оказаться в маленькой девичьей спаленке. Не так он хотел обнимать Кончиту, всегда подвижную, живую, а нынче будто заледеневшую, безмолвную.
Прошло два или три часа после того, как повесили Хуана. В гостинице все шло своим чередом, хозяин и его женщины вели себя как ни в чем не бывало, и только когда последние постояльцы разошлись по своим номерам, они дали волю своим чувствам. Кто как умел.
— Когда? — решился нарушить жуткую тишину Милош и жестами показал, мол, когда хоронить. Тело Хуана ведь по-прежнему висело во дворе.
— Ma~nana, — глухо ответила Кончита.
Комментарий к Часть II. Вихри. Глава 1. Милош. Завтра * melt (науатль) — агава. В этом мире мельта во всем похожа на агаву (внешний вид, жизненный цикл, применение), кроме способа распространения семян. Белые шарики мельты — это фантазия автора.
Катрина — одно из изображений, связанных с мексиканским Днем мертвых, женская фигура, чей череп украшают пышные цветы.
basura (исп.) — отбросы, мусор.
====== Глава 2. Али. Сейчас ======
Растут, растут невидимые крылья.
Какой размах! Какой размах!
Земля, река, деревья — все поплыло,
И синь в глазах, и синь в глазах.
Всё выше, выше, к белым облакам.
Качели тут, качели там.
И я лечу, легка,
С тобой всё выше в облака.
И я лечу, легка,
С тобой всё выше, выше, выше в облака.
К. Валькадос
Все тело окружало свежее мягкое тепло. Марчелло нырял в шелковые волны и плыл так уверенно, как будто умел это делать с самого рождения. Во сне легко было позабыть, что на самом деле он не умеет плавать. Податливая толща воды расступалась перед ним, и гибкие, ласковые водоросли обвивали его руки и бедра, нахально подбирались к его почему-то твердому члену, влажно обволакивали нетерпеливую плоть... Какой восхитительный сон!
В следующее мгновение Марчелло резко распахнул глаза, осознавая, что это вовсе не сон. Он на самом деле обнимал со спины Али, их пальцы переплетались, а его мужское естество, скользкое от масла, вошло в любовника уже наполовину.
— Ох, — спросонья хрипло выдохнул юноша и опасливо замер. Вдруг его habibi все еще больно? Все-таки после первого раза прошло всего несколько часов.
— Это называется — еще спишь, но уже трахаешь, — весело мурлыкнул Али и бесстыже заерзал бедрами, самостоятельно насаживаясь на член Марчелло. — Ты продолжай, продолжай.
— Я уже что? — поперхнувшись, переспросил переводчик.
— Профессионала коробит подобная лексика в постели? Не ворчи, звереныш, я не знал. Учту на будущее.
— Да я... о-о-ох... не против. Просто не ожидал. Привык читать про романтику.
— В твоих прекрасных книгах во время соития беседуют стихами? — Али немыслимо изогнулся, и его любовник приметил в туманной спозаранку зелени ехидный огонек.
— Нет, но я могу, если хочешь, — кое-как сохраняя ровное дыхание, ответил Марчелло. На самом деле ему было абсолютно плевать на то, как и о чем говорить. Его вело от того, что они в принципе разговаривают, пока его член с каждым движением все резче толкается в горячую глубину.
— Сейчас... — из-за тихого протяжного стона не разобрать было, спрашивал художник или предлагал.
— Тогда слушай...
Немилостью пророка выпил я амриту,
Отравленную кровью нежного ифрита,
В запретные вступил сады очарованья,
