На следующее утро после поминок бывший полковник дисциплинированно встал ни свет, ни заря, несмотря на выпитую накануне текилу, тщательно заправил постель, оделся и выглянул в окно. Темно-зеленые листья монстеры влажно блестели — ночью на Сорро обрушился короткий ливень. Просыпались птицы, а где-то в глубине сада суетливо кричали обезьяны, которые невесть как забрели в городок еще в прошлом году да так остались. Как всегда, как третьего дня, неделю и месяц назад. Как всегда, но только без Хуана.
Не как всегда. Сегодня — иначе. Сеньор Ортега почуял горький аромат прежде, чем услышал почтительный стук в дверь.
— Входи, Кончита, я не сплю.
— Я сварила тебе кофе, отец.
Оба не сумели произнести привычное «доброе утро».
— Спасибо, дорогая, — сеньор Ортега принял из рук дочери чашку и заметил: — Ты ведь не просто так пришла. Беседа серьезная намечается.
— Да, серьезная, — тихо ответила Кончита. Опустилась на жесткий стул у окна, зачем-то откинула за спину, а потом вернула на грудь свои черные косы. Отвела взгляд, не смея смотреть отцу прямо в глаза, и доверилась: — Я до рассвета молилась, папа. За Хуана молилась, за дядю его и сестру. Священники говорят, что Бог порицает самоубийц, и запрещают молиться за них, ну и пусть. Я им не верю, ты знаешь, давно не верю. А этой ночью я, наконец, обрела свою веру.
Он догадывался. Догадывался с самого первого дня, когда в его руках оказались двое малышей, живая девочка и мертвый мальчик. Он ведь понимал и умом, и сердцем, что однажды услышит эти слова и не посмеет не дать дочери свое благословение. И все-таки бывшему полковнику стало невыносимо больно. Но малодушничать и оттягивать — нет, того не умел он и во время службы, не изменит себе и теперь.
— Ты собираешься дать обет святому Камило?
— Уже дала, папа, в последней молитве, — так же тихо, но твердо и торжественно произнесла девушка, опускаясь перед отцом на колени.
Вот и все. Она никогда не была твоей, лишь свершилось однажды предначертанное.
— Да пребудет с тобой Бог, Кончита, и свет сердца святого Камило, — в тон дочери сказал сеньор Ортега, поднял ее за плечи и поцеловал в обе щеки. — Отпускаю тебя. Отныне ты принадлежишь не мне. Ты принадлежишь Hermanos*.
— Спасибо, родной, — шепнула Кончита. Первые лучи зари засверкали, отражаясь в одинокой капле на загорелой щеке мужчины, и озарили сухую смуглую щеку девушки.
— Ты, конечно, ждешь давным-давно обещанный рассказ о твоей матери и о том, как умер твой брат, — торопливо проговорил бывший полковник. Душистый терпкий кофе показался совершенно безвкусным.
— Что бы там ни было... Мне кажется, теперь я смогу принять любую правду.
Верно. Годы службы, многочисленные бои и мелкие стычки сделали его привычным к виду крови, но сеньор Ортега старался всячески оберегать своих девочек от будничных жестокостей Сорро. Когда другие корнильонцы вместе с детьми высыпали на улицы, чтобы поглазеть на очередную расправу над рохос, в «Черном сомбреро» запирались все ставни. Кончита потеряла многих и просто знакомых, и настоящих друзей, но прежде не видела насильственной смерти так близко, во всей ее отвратительной неотвратимой жестокости.
— Тогда слушай.
Темны гранатовые ночи на южном побережье Корнильона, темны гранатовые уста тамошних девушек, их искрящиеся очи и крутые локоны. Не один лихой кабальеро потерял голову из-за этой тьмы, не один матадор попал на острый бычий рог, засмотревшись на отчаянную красавицу в первом ряду.
Над Бланкатьеррой ночи черны, как уголья жертвенных костров. Черны гладкие волосы рохос, в их глазах горечь крепкого кофе, а уста запечатаны немотой. Говорят, что даже во время первого соития, когда по смуглым литым бедрам дикарок течет густая кровь, они молчат. Не одна девица была брошена в белый песок твердой рукой корнильонца, не одну пронзил крепкий мужской ствол, и после не один гордый счастливец таинственно поигрывал бровями в ответ на сальные расспросы приятелей. Кто знает, молчат ли девушки белой земли на самом деле, но слухи ползут, ползут, а по стране с каждым годом бегает все больше и больше детей-полукровок.
Гарнизону под командованием полковника Хорхе Альберто Ортеги не повезло. В том поселении, где они расположились, почти не осталось молоденьких девочек-рохос. Одни старухи да замужние, кому ж интересно, кричит ли под мужчиной уже оприходованная кем-то женщина? А на тех, что были, солдаты и младшие офицеры особо не засматривались. Знали крутой нрав своего командира и его представления о чести, которые в его понимании распространялись не только на корнильонцев, но и на жителей захваченной земли.
Однако на беду свою не покинула город Иолотли, сказочно прекрасная, но одинокая роха, которой просто некуда было идти. И повстречался ей у реки в жаркий полдень офицер из знатной семьи, которого не очень-то волновал этический устав полковника. Зато его настолько взволновали непроницаемые черные глаза Иолотли, что молодой человек не отшвырнул от себя девушку, раз использовав, а сделал ее своей тайной наложницей. Ну, мало ли что взбредет в голову сумасшедшему Ортеге.
