Через девять месяцев в положенный срок родила роха малюток-близнецов, да столь прелестных, что теперь уже с ума сошел сам офицер. Он оставил молодую мать и новорожденных Карлоса и Кончиту на несколько дней, чтобы доскакать до соседнего города и просить благословения на брак у своего дяди.
Когда он вернулся, Иолотли и след простыл. Корзинку с двумя младенцами выловил из реки сеньор Ортега. Мальчик к тому времени уже не дышал, а вот девочка чудом осталась жива.
Если бы у полковника хватило власти, он бы лично пристрелил своего подчиненного на глазах у прочих офицеров и солдат. В назидание. К сожалению, пришлось ограничиться понижением по службе, и то вытребованным с огромным трудом. Впрочем, корнильонца все равно застрелили — через полгода. Правда, не из пистолета, а из лука.
— К тому моменту мне порядком опротивела служба, и я с чистой совестью подал в отставку, чтобы растить тебя. Переехал в Сорро поближе к Изабелле, урну с прахом Карлоса захоронили там, куда ты приходишь каждый год. О твоей матери, Кончита, мне ничего не известно, хотя, святой Аурелиано свидетель, я приложил все силы, чтобы найти ее, живой или мертвой.
На террасе Чико вовсю на кого-то ругался. Судя по тому, что ему не отвечали, ругался он на молчаливую заинтересованную Баську. Изабелла громко препиралась у ворот с торговцем рыбой. Кончита молчала, и на ее непроницаемом скуластом лице бывший полковник не мог прочитать ни намека на какое-либо чувство.
— Я не хочу и не буду ни оправдывать, ни осуждать твою мать. Знай только, ей тяжко дались эти девять месяцев. Может, под конец к ней твой... ее насильник и подобрел, но во время расследования я выяснил вот что. Время от времени он закатывал вечеринки для лучших своих приятелей. И, упившись текилой, пускал Иолотли по кругу, подкладывал ее под других мужчин уже беременную. Богу лишь ведомо, что она пережила рядом с ним и как относилась к тебе и Карлосу.
— Мне не хватает брата, — глухо отозвалась, наконец, Кончита. — Я совсем не помню его, но, должно быть, девять месяцев в одной утробе что-то да значат. Зато теперь у меня есть Hermanos.
— Есть, и много, в Сорро, в сельве, в горах. У тебя огромная семья, дочка, — улыбнулся сеньор Ортега, но обнять свою девочку, вдруг повзрослевшую, не решался.
— А мама... По крайней мере, ее поступок — тоже своего рода сопротивление.
Из сада донесся голос Каролины, кажется, она обращалась к одному из рабочих.
— Ты сестру мою не видал?
Кончита коротко поклонилась отцу.
— Пойду я, а то меня потеряли.
— Ступай, дорогая. Только... — отставной полковник осторожно придержал девушку за руку и робко заглянул ей в глаза. — Напоследок еще пару слов тебе скажу. Ты принадлежишь не мне. Твой путь определяют Hermanos, а за твою личную жизнь отвечаешь ты сама. Но, Кончита, прошу, будь осторожна. Я ведь не мог не заметить, как ты переглядываешься с Милошем.
— Ты помнишь проповедь святого Камило о любви? «Вам говорили: да убоится любящая жена мужа своего, да покорится ему. Я говорю вам: там, где любовь, нет места страху». Я не боюсь его, папа.
Тяжелый серый бражник с третьей попытки устроился на розовом венчике ночной красавицы. Черная грациозная бабочка, легкий белый шарик мельты... Лишь неделю назад, а кажется, будто осталось в прошлой жизни. Той жизни в счастливом неведении, в которой она не знала о зверских надругательствах отца над матерью, о том, что родная мать, носившая ее и Карлоса под сердцем долгих девять месяцев, бросила в реку их обоих, о том, что родная мать убила ее брата.
Бражник утолил свой голод и покинул цветок, оставил его таким же прекрасным, нежным, розовым. А если бы пять, десять бражников набросились на него? Что осталось бы от ночной красавицы, порванные в клочья лепестки и в насмешку над растоптанной жизнью — утонченный сладкий аромат?
С улицы доносились шумные голоса матросов «Гринстар», возвращавшихся со стройки. Как по команде они затихли у ворот, то ли из уважения к памяти казненного, то ли из суеверного страха перед деревом, с которого накануне сняли изуродованный труп. Когда мужчины проходили мимо Кончиты, одни опускали головы, другие неловко улыбались ей. Коротко кивнули Шеннон и Дик, молча посмотрел в глаза Милош.
Броситься бы ему на шею, довериться огромным рукам, утонуть в медовой ласковой глубине. Но при матросах и на виду у вероятных соглядатаев — нельзя. Придется дождаться ночи.
Черна ночь над Сорро, черными лапами чудовищ шевелятся огромные резные листья монстер за окном девичьей спаленки. Черны распущенные косы Кончиты, темны ее бездонные глаза, сухи ее высокие скулы, ее приоткрытые губы. Черным-черно вокруг, и лишь тусклый огонек масляной лампы дрожит в объятиях ветра, и черные тревожные тени скользят по стенам.
— Милош, — горячий шепот сухим западным ветром опалил его лицо. — Поцелуй меня.
