— Ты удивительная, — покачала головой арфистка. — В счастье не каждый сразу верит, да и по праву. Слишком часто оно ускользает из рук. Гораздо важнее то, что ты на него решилась и осталась при этом собой. Я имею в виду то, что ты не озлобилась, не порвала Георга. Сберегла свою поэтичную душу.
— Ой, скажете тоже, про душу, — отчаянно краснея, засмеялась оборотица и мягко махнула рукой. — Вы песни пишете, а не я.
— Во-первых, девочка, когда ты, наконец, привыкнешь? «Ты», а не «Вы». Во-вторых... позволь усомниться, — лукаво подмигнула собеседнице Марлен, грациозно потянулась к столу и взяла в руки листок.
Над водой-волной склонилась бела ивушка,
Расчесала косы ветром да корягою.
По колено в речке темной бела девушка
Наполняла туеса свои бадягою.
По полям-долинам дух медвяный стелется,
Зеленеет край, поет пчелой да ободом.
По тропинке узкой скачет бела девица,
А за ней вослед беда — докучным оводом.
Чернобуркой ночь свернется над затонами,
Соловей тоску-печаль разделит с ивушкой.
Расскажи мне, кем ты в белый заколдована?
Поделись со мной своей тоской-кручинушкой.
Желтоглазый уж не спит, шуршит осокою,
Тонкорогий месяц сыплет свет на мельницу.
Ты укрой меня к утру своей тревогою,
В пелену очей зеленых кутай, девица.
Заискрилося в росе жемчужной солнышко,
Зимородок самоцветом взвился в зореньку.
Ты на плечи мне — хоть край нелегкой долюшки,
Расчесать позволь твои седые косоньки.
Обыденные, с детства привычные слова, говор, принятый в родной деревне Герды, колыбельные мамы, которые та пела уже не ей, а ее брату и сестрам, вдруг показались совсем новыми, словно впервые услышанными. Девушка села в кровати, нахмурилась, недоверчиво всматриваясь в лицо Марлен. Неужто эта красивая образованная барышня и впрямь из-за нее?..
— Не знаю, удачно ли вышло, или я среди твоих слов что разозлившийся медведь на ярмарке, — торопливо проговорила арфистка, отводя глаза. — Но у меня есть очень серьезное оправдание, я впервые так пишу.
— Кабы мне такое сочинили, я б таиться не смогла, — настала очередь Герды коснуться Марлен и озорно прошептать: — А ей — покажешь?
— Если покажу, мне может и по второй щеке прилететь. За то, что нос сую, куда не просят. Хотя, — Марлен ощупала скулу, с которой за прошедшие недели почти сошел синяк, и фыркнула: — А, заживет!
Они еще с час проговорили о том, что волновало обеих, и Герда сладко уснула, как и предыдущей ночью, и во все ночи, проведенные в приюте Богдана.
Опустошение пришло на следующий день, в тоскливых сумерках, наполненных заунывным шелестом мелкого скучного дождика.
Богдан, прямой, молчаливый, сидел у огня и чинил обувку своих подопечных. Те ребята, которые выросли в деревнях, с наступлением весны бегали по улице и по полю босиком. Но приют располагался в таких местах, где босые запросто могли остаться без ноги, а то и вовсе с жизнью попрощаться. Болота, бурелом, ядовитые змеи и бес знает что еще поджидали путников за плетнем, а потому и дети, и воспитатели барствовали, щеголяя в простых, но прочных сапогах.
Старшие девочки и Герда шили при свете лучины, а Марлен вела импровизированный урок по современной литературе Грюнланда. Красивый голос арфистки запросто перекрывал шепот капель в кустах под окнами, но когда она замолкала, а ребята еще не успевали загомонить, дождь вступал в свои права с новой силой.
В первую ночь, когда ее брал Георг, тоже моросил дождь. По мутным стеклам змеились влажные дорожки, внутри нее разгоралась адская, почти непереносимая боль, и по ногам что-то текло... Кажется, кровь. Крепко зажмуренные глаза набухали слезами, беспомощный крик подкатывал к губам, зажатым властной мужской ладонью, и вдруг, вспышкой, молнией — откуда бы молния в такую тихую погоду? — голос отца. «Даже в неволе волк остается волком, Герда. Запомни это, всегда помни. Волка можно посадить на цепь, запереть в клетке, уморить голодом, но шавкой он все равно не станет».
В нос ударил волнующий дух весенней земли. Сколько в нем всего, богатых оттенков, ярких отпечатков, памятных знаков, непроизносимых слов... Для волчьего нюха — будто книга открытая, ты только беги, чувствуй! Этой тропкой совсем недавно протрусила лисица, под тем кустом любили друг друга хорьки, в той лощинке как следует прохватило проезжего... купца, чиновника или крестьянина? Нет, все-таки крестьянина.
Волка не сделать шавкой. Это не ты. Это не в тебя с противным хлюпом врывается настырный елдак хозяина, это не тебе больно, грязно, мерзко. Посмотри, это всего лишь тело. А ты — там, ошалевшая, носишься по полям, врываешься в чащу, мчишься выше и выше по горному склону, вскидываешь к небу тяжелую, зубастую голову и воешь на огромную белую луну.
Слезы пропали сами собой, будто их и не было. Вервольфы не плачут.
На следующее утро Герда чувствовала себя растоптанной и разбитой. Между ног болело, поясницу тянуло, голова раскалывалась — ну еще бы, с последним толчком хозяин как следует дернул ее за тугую косу. И все-таки случилось именно то, что Зося имела в виду, когда сказала: «Ты уцелела».
