— Ну вот и все, родненькие, — одними губами вымолвила Зося, ласково обводят кончиками пальцев дорогие черты. — Из нас, старичков, во втором отряде четверо осталось, в третьем — трое. А тут, в первом, теперь я одна. За всех вас. За Кахала, Горана, моего Раджи... Генрика... Уве, Вторака, Некраса... Ксану, Марека... вас двоих... Давеча нас, живых, больше было, чем покойничков. А вот уже по-другому-то. Мы знали, на что решались, когда уходили в Фён, — командир улыбнулась. Плакать после гибели мужа она разучилась. Улыбаться — нет. Раджи был бы доволен. А уж вечно смешливый Кахал — тем более. — Ганс, а помнишь, твой брат в тюрьме йотунштадтской голодал, и ты все боялся: выдюжит, не выдюжит? Он жив до сих пор, его спасли Кахал и Рашид. Их нет, тебя нет, а брат твой до сих пор живой, и дети его, и внуки... Выходит, не зря мы это, Ганс, как думаешь? Ждан, лис ты хитрозадый, ведь не зря?
Мертвые лица умиротворенно, свято белели, озаренные рыжими язычками пламени. Зося подперла щеку рукой и загляделась в них, вспоминая далекую свою молодость, первый лагерь фёнов на равнине, посреди хмурого ельника, уютные посиделки в землянке в такие вот дождливые дни, когда вдруг почему-то все бойцы оказывались дома и набивались в тесное, жарко протопленное помещение.
Самый прекрасный, самый светлый вечер. Их маленький отчаянный отряд еще не знал потерь, зато неделя прошла, как к ним присоединился Раджи. Щербатая улыбка Генрика, медовые глаза Раджи в обрамлении пушистых черных ресниц, надежная ладонь Горана на ее боку, Ганс нахально привалился к плечу Кахала, и ему, кажется, совершенно не мешает то, что первый командир заразительно хохочет. Только Ждана с ними не было...
Нет, не годится. Другой вечер, напоенный влажным запахом осени, грибов и сладким медвяным духом. Друзья, выполняя очередное очаровательно-бредовое задание первого командира, читают и обсуждают стихи, а в животе у Зоси под ладонью Раджи толкается то теплое, тяжелое, что вскоре явится в свет и получит имя Милоша. Ждан, озорно сверкая глазами, пытается приладить свой воровской опыт к толкованию очередных виршей, а после Ганс читает короткие четыре строчки так, что каждого из грубоватых, потрепанных жизнью парней и двоих девчат пробирает до дрожи, до костей, до самой середки сердца.
Ганс, ее первый задушевный друг в отряде, вообще страстно полюбил читать, едва Кахал обучил его грамоте. А как красиво, проникновенно, порой спотыкаясь на сложных словах, всей кожей ловя деликатные подсказки первого командира, читал вслух этот когда-то темный крестьянский паренек. Читал у костра своим друзьям и молчаливым разлапистым елям за несколько часов до того, как Раджи завалил Зосю на речной песок и забрал себе ее девичью невинность.
— А ты, помнится, говорил мне, что не хочешь пережить и третьего командира. Выходит, ты счастливчик, а, Ганс?
Страх скрутил Герду внезапно, с первым мгновением относительного покоя. Когда прореженный едва не вдвое маленький отряд объявился в лагере, девушка превратилась в нечто вроде продолжения рук Шалома. Заваривала травы, была на подхвате, когда чародей промывал колотую рану от удара вилами на бедре Саида, поддерживала сломанную правую руку лучника, пока ее брали в лубки. Поддерживала голову Ганса, пока Шалом аккуратно пришивал ее к шее. Сама обработала мелкие, но противные раны Марии, помогла Арджуне. Участвовала в обмывании тел, которое больше походило на очередной урок травника.
И не обращала внимания на то, каким пугающе спокойным, собранным стал вдруг веселый балагур Саид.
Осознала это сейчас, когда суета в лагере улеглась, а сам юноша, приняв по приказу Шалома лошадиную дозу снотворного, наконец-то уснул. Осознала и другое: если все пойдет не так, и руку придется отнять, то что же случится с Саидом? Как ему из лука стрелять, как по дереву резать? Как жить?
Дрожащими от ужаса губами оборотица прижалась к щеке спящего лучника, трепетно, осторожно поцеловала ледяные пальцы пострадавшей руки. Ничего, любый мой, ничего, ты живой, ты дышишь, а с остальным мы как-нибудь справимся. Правой рукой твоей стану, коли примешь ты меня, такую красоту с тобой вырезать будем, глядишь, не хуже прежнего. Только вот с луком...
Герда заботливо поправила одеяло, прислушалась к ровному дыханию спящего и выскользнула из пещеры в дождливую ночь.
Лагерь дисциплинированно спал. Потери потерями, а работу и задания на следующий день никто не отменял. С утра похороны, после — разбираться с крестьянами, ушедшими в горы. Только под скальным выступом у костра дежурили Эрвин и Марлен, хлопотавшие над поминальной трапезой, да крутил в руках обломки лука Арджуна.
— Чей это лук? — вполголоса спросила у него Герда, несмело присаживаясь рядом.
— Саида, — откликнулся эльф. — Не уверен, что смогу его починить. Если, конечно, лук в принципе Саиду понадобится.
— Арджуна, позволишь спросить?
— Спрашивай, Герда. Тебе спрашивать можно.
— Почему?
— Думаешь, я не замечаю, как ты на моего подчиненного смотришь?
