— Не мы. К нам явился жрец, единственный выживший в тот день. Говорили, что он пролежал в горячке целую неделю, его долго лечили от ожогов, а после он отправился в Волчьи Клыки — замаливать грехи и прислушиваться к богам. Говорят, будто бы он жил аскетом в полном одиночестве в течение восьми лет, питаясь неведомо чем, и обрел силу прорицать и исцелять. У нас на глазах он избавил от головной боли личного помощника верховного жреца.
— Хоть какой-то толк от роннского ужаса. А предсказания ему удаются?
— Пока неизвестно. Но он предрекает нам повторение этого ада на земле спустя десять лет день в день, но не только в Ронне. Он считает, что то было предупреждение, кара богов за чересчур буквальное понимание роли Милосердного Пламени в спасении заблудших душ.
— Пожалуй, неприятно будет, если каждый верующий в Грюнланде свяжет отмену части сожжений с тем, что орден перетрухнул из-за событий десятилетней давности, — с пониманием кивнула Марлен.
— Куда неприятнее будет, если кто-то, вообразив себя орудием богов, попытается самостоятельно осуществить пророчество, — пугаясь собственных слов, добавил побледневший Ульрих. — Поэтому решение и отсрочили до лета, чтобы никто не мог связать между собой эти два факта.
— Логично. Думаю, тебе известно мое мнение. Я рада тому, что часть бедолаг получит шанс выйти на свободу, хотя... какие там еще условия в тюрьмах... — эликсир эликсиром, но откровенно допрашивать кузена не стоило, поэтому арфистка быстро соображала, что бы еще ляпнуть, дабы вытянуть хоть капельку лишних сведений. — Зато воинам ордена, должно быть, приятнее сопровождать осужденных в острог, а не на костер. Воняет меньше, от воплей уши не закладывает.
— Благодаря любезности его величества часть функций воинов ордена возьмут на себя воины короны и городская стража, а освободившиеся средства мы сможем пустить на нужды призрения, — с довольной благостной улыбкой объявил старший жрец.
— Хм. Действительно любезно.
Этой звездной ночью подпольщики могли бы и не разводить костер. На привале и без того сделалось жарко, как в печке. Если по пути в Блюменштадт они разделились, и тени отправились вперед, дабы занять выгодные позиции в соседних с «Золотой розой» зданиях, то обратно отправились дружной толпой и теперь бурно обсуждали раздобытые Марлен сведения.
— А-ха-ха, его величество любезно предоставляет ордену своих собственных вооруженных людей, дабы избавить жрецов от бремени лишней власти! — веселилась арфистка. — Нет, ну каков королек наш! Всерьез занялся объединением страны под своим заботливым крылышком.
— Вспомните указ об отмене жалоб крестьян, — рассудительно заметил Арджуна. — Еще один кирпичик в здании абсолютной власти.
— Да, это лыко в ту строку, — кивнула Зося, выкатывая из углей готовую картошку. — Однако паршиво выходит, ребята. С одной стороны, отмене сожжений мы можем только радоваться. Кроме того, мы верно сделали ставку на то, что стоило добиваться от Фридриха влияния на собор через его кузена, а не на Теодора. В нынешних условиях Теодор пошлет куда подальше своего друга да и все. Крохотный, а все-таки вклад у нас в это дело имеется. С другой стороны, к низшим сословиям беда с другого боку подкатывается, с королевского.
Тени хмуро переглянулись. Марлен выматерилась сквозь зубы — то ли на его величество, то ли на горячую картофелину, об которую обожгла пальцы.
— Ну, не унывайте, мои хорошие, — лукаво подмигнула своим подчиненным командир. Подняла кружку с пряным сбитнем: — Давайте за наших дорогих. За Ладу и Йона. Они погибли в Ронне, но оставили после себя воспоминания, которые до сих пор пугают орден до трясучки. За Кахала, Горана и моего Раджи, вместе с которыми я участвовала в той бойне. А приедем в лагерь — поклонимся Эрвину за то, что тогда он вызвал нас в Ронн. Королевские игры отдельно, а что в тот день мы впервые поставили орден на колени, в этом не сомневались даже на соборе. За Ладу и Йона!
— За Ладу и Йона! — слаженно громыхнули бойцы в ответ.
На черной поверхности реки серебрилась лунная дорожка, а белые головки лилий казались крохотными лунами в ладонях темных широких листьев. Совсем близко заливались лягушки, на берегу, за шелестящей стеной тальника смеялись товарищи у костра. Зося замерла у самой кромки воды, вслушиваясь в звуки и запахи этой ночи.
— Устроим заплыв до тех камышей? — предложила Марлен, вместе с которой они спустились искупаться перед сном.
— Устала я, — покачала головой командир. — Тяжкий разговор с Камиллой выдался, жалко девочку.
— Мне тоже, — вздохнула арфистка, шурша платьем. — Пожалуй, единственная из моей живой родни, кого я действительно люблю. Но она хотя бы обещала почитать и подумать. Кто знает, вдруг выйдет из нее наш политический голос?
