— Мы щедрые, — парировала Кончита и прильнула к своему великану. Доброе лицо приветливое, чуть утомленное, а мягкая улыбка будто бы вымученная. — Что случилось, amado?
— Может быть, завтра или послезавтра придется оперировать Китлали. Если мой способ не сработает, и ребенок не ляжет вертикально.
За ужином поначалу рассказывали, кто что знал, о трудных родах, с грустью припомнили историю не сразу после рождения закричавшего Дика — они скучали по другу, который остался в Сорро, и тоска эта стала острее после смерти Гая. Но от пасмурного настроения друзей отвлекла сытая мурчащая Баська, и мужчины принялись выспрашивать Кончиту: как-то возобновились занятия в школе после вспышки огненной лихорадки?
— Мы сообща, всей школой, работали над планом занятий, вы знаете. Хосе предлагал то, что считает обязательным для каждого грамотного человека, опирался на свое обучение в академии. Я делала поправки с учетом своего преподавательского опыта. Дети рассказывали о том, что им интересно, взрослые вносили свои предложения. Мы сошлись на уроках чтения, математики, географии, природы, истории. Милош, ты говорил, что нужны уроки по оказанию первой помощи, ты помнишь? Все согласились. Мы с Хосе хотели бы добавить курс физики, однако мы оба плохо понимаем эту науку. Пока отложили.
— Золотую пыльцу забвения изучать продолжите? — с совершенно серьезным видом спросил Милош.
— Пф! — Кончита щелкнула любовника по носу и ловко увернулась от ответного щелчка. — Если года через два, не раньше. Сейчас вписали в программу сказки, басни, бытовые истории. То, что нашим ученикам близко.
— Не зря ли? — прошептал великан и мечтательно засмотрелся в огонь. В глазах его искрился теплый мед, а рыжие лохмы задумавшегося о чем-то Шеннона отливали древней медью. В мисках остывали остатки до смерти надоевшей фасоли, но в тихом сиянии бедняцкой комнатушки переливались все сокровища мира. Кончита не решалась тревожить любимого, и вскоре он заговорил сам: — Я вспомнил уроки чтения у нас, в лагере Фёна. Наш первый командир был и сам по себе немножко помешан на высокой поэзии, изысканной прозе, а уж вместе с моим дедом они становились воистину устрашающей силой. Конечно, он не пичкал взрослых учеников только этим, но нам, детям, доставалось, порой даже через край. Что скажешь о результате, paloma?
— Он замечательный, — промурлыкала роха, мысленно прилаживая к своему платью орденскую ленту. Еще пару лет назад скромный Милош ни за что бы не обмолвился столь откровенно о собственных достоинствах. Впрочем, гордость тотчас сменилась унынием: — Выходит, мы зря мучились, когда составляли план, ориентируясь на потребности самих наших учеников? Милош! Ну нет бы тебе сразу сказать, что ж ты за человек такой!
— Меня тоже поругай, и я запамятовал, — проявил мужскую солидарность Шеннон, вызывая огонь на себя. — Я ж с тобой еще до лихорадки хотел поделиться, как на моих из сопротивления подействовало изучение родного языка, родной культуры. Да за всей этой суматохой из головы вылетело.
— Нереи под Лимирей поменьше будут, чем рохос под Корнильоном, но ты прав. Лучше пусть золотую пыльцу забвения в оригинале изучают, кто смелый, чем в переводе. Спасибо, мальчики, — Кончита примирительно потерлась щекой о плечо Милоша, хотя он, в общем-то, и не думал сердиться на свою временами пылкую голубку. — А как же ваш первый командир вас к высокой поэзии приучал? Как Хосе, дисциплиной?
— Ну, дисциплина при Кахале была будь здоров, не забалуешь, — любовно рассмеялся Милош. — Но не то главное. У него, когда стихи декламировал, глаза ярче звезд горели, аж самим хотелось узнать, отчего ему так светло, радостно. А когда дедушка Рашид нараспев читал газели, рубаи, касыды, будто прямо перед нами распускались синие с золотыми прожилками цветы, жемчужные струи фонтанов стекали по радужному мостику, коварные красавицы-пери слетали с неба на облачных парчовых подушках, чтобы погубить самого могущественного и справедливого халифа... Да ты сама, Кончита! Помнишь, ты цитировала строки поэмы о нефритовом городе? Там, на развалинах Эцтли. Я же слушал и, кажется, забыл тогда, как дышать.
— Выходит, личный пример, — девушка торопливо заглотила последние фасолинки и кинулась к своим бумагам. Записать весь ворох смутных и волнительных, как прикосновение любимых губ к ямочке между ключицами, ощущений, неуловимых, будто гордый кетцаль, мыслей. Записать, пока они не упорхнули в теплую, черную, наполненную вскриками обезьян и звуками сампоньо ночь.
Утро началось для них задолго до восхода солнца.
— У Китлали воды отошли, — отчаянно зевая, проворчал старик-знахарь.
— Ребенок? — спросил Милош, который с полузакрытыми глазами пытался влезть в рубашку.
— Хорошо лежит, головкой вниз. Ты правильно подсказал. Но бедра узкие, сам видел. Вдвоем вернее.
— Я нужна? — сонно осведомилась Кончита.
— Лишней не будешь.
— Баська, спи, — усмехнулся Милош и почесал приподнявший мордочку клубок на подушке. — Кошку-повитуху муж Китлали точно не переживет.
