— Каков, а, — только и промолвил бывший полковник.
— Canalla! — оповестил всех вокруг о своем мнении Чико.
— Птица, да ты права, как никогда прежде!
Влажное душное многоголосье сельвы сменила жаркая степная тишь, изредка прорезаемая воем койота. Очередной визит в очередную деревню. Не без грусти покидали они Альчикчик, где познали и горечь потерь, и радость борьбы с болью, болезнью и невежеством. Усыпали могилу Гая жизнерадостными, как он сам, солнечно-желтыми цветками. Милош взял с холмика земли и спрятал в маленький мешочек. Если в Лимерии у Гая и оставались родные, то сам он об этом ничего не знал, но капитану «Гринстар» следовало передать эту память о его матросе. Подпольщикам претили манеры и взгляды истинного аристократа О’Конора, но своих подчиненных он ценил и берег.
За день до прибытия в нужное поселение поредевший отряд разделился. Уго и Шеннон собирались навестить небольшой тайный лагерь Hermanos, которые после жестокого подавления возмущений на одной кофейной плантации задумались о широком вооруженном сопротивлении, а Милош и Кончита следовали прямиком в пункт назначения.
— Уго, дорогой, оставишь нам гитару? — Кончита мило захлопала ресницами, и Милошу подумалось, что этот жест она переняла скорее у него, чем у своей кузины, тем более что в Сорро за его голубкой подобных преступлений не числилось. А откуда у него самого эта манера? Наверняка подцепил еще в родном лагере, благо, выбор объектов для подражания был богатым.
— Оставлю. Будешь распугивать койотов, — флегматично, без тени насмешки ответил Уго.
Так они и оказались у костра вчетвером: Милош, Кончита, Баська и гитара, в обмен на которую Уго и Шеннон взяли обеих лошадей. Пахло раскаленной землей и кукурузным кофе, в припорошенном звездами небе вилась пушистая мерцающая лента Млечного Пути, а из темноты выступали зловещие силуэты опунций.
— Спеть тебе? — Кончита устроилась на его коленях как на подушке и лениво тронула струны. Тем небрежно-очаровательным движением, которое сводило его с ума.
— Спой, paloma.
Тихий, грудной, как у многих рохос, не столь богатый, как у Уго, но по-своему красивый голос выводил страшный в своей прелести романс. Или прекрасный в своем ужасе? Черные, как сама ночь, волосы рассыпались по его ногам, словно крылья бабочки или птицы. Баська пригрелась под боком и лишь косилась почему-то в сторону костра.
Ay muerte tan rigurosa
d'ejame vivir un d'ia,
un d'ia no puede ser
una hora tienes de vida.
Влюбленный выпрашивал у смерти час, всего лишь час, чтобы повидаться с возлюбленной. У них же было много, много часов на то, чтобы ласкать друг друга и тренировать друг друга в стрельбе из лука, в метании ножей. Чтобы молчать и говорить. Чтобы слышать и видеть. Но и всех этих часов не хватало на самое драгоценное, на потаенную неназываемую мечту.
… vamos el enamorado
que la hora ya es cumplida. **
— Милош, иногда я тебя ненавижу, ты знаешь?
— Иногда и я тебя ненавижу.
Кончита беззвучно застонала, уронив голову на руки. Мы не понимаем. Ты лучше знаешь, как. Ты умная, научи нас. Объясни, мы не понимаем. Эти слова, одинаковые, монотонные, предсказуемые, похожие на какое-то нелепое заклинание, она слышала третий день подряд. Если в Альчикчик привыкшие к относительной свободе рохос почти легко согласились обсуждать прочитанное и высказывать свою точку зрения, то здесь само предложение сначала освоить самостоятельно и объяснить смысл текста своими словами, а уже потом послушать ее объяснение вызывало в великовозрастных учениках приступ настоящей паники. История с Ритой казалась ей теперь милым недоразумением.
Очередную попытку диалога прервали крики на улице. Кончита прислушалась. Кажется, что-то важное и даже из ряда вон выходящее.
В плотном кольце переполошившихся женщин, захлебываясь и бурно размахивая руками, силился связать несколько слов подряд мальчонка лет десяти. Старая знахарка, приковылявшая кое-как из своей хижины, положила руку на лоб и грудь парнишки, забормотала неразборчиво, и вскоре перепуганный ребенок затих. Вскоре у Кончиты перед глазами все плыло от ярости.
Изредка крестьянам, скрюченным непомерной, почти дармовой работой на плантации, удавалось выкроить время на заработки в ближайшем городе. Двадцать три таких счастливца, включая четверых детей, покинули деревню месяц назад. Их возвращения ждали со дня на день, а объявился только один. Мальчик, заикаясь и вздрагивая, сказал, что в сумерках на их стоянку в степи напали. По говору вроде бы корнильонцы, наглые, уверенные в себе, но не похоже, чтобы бандиты. Всех связали и загрузили в какой-то фургон, а парнишке повезло. Отлучился по нужде, его не заметили, а свои не выдали. Едва не писаясь по дороге от страха перед ночной степью, вздрагивая от стенаний койота, он сумел таки проследовать за медленно ехавшим фургоном и добрался до пустынных развалин древнего города рохос. Зачем туда привезли его соседей, его маму и старшего братишку, он так и не выяснил. Решил, что лучше побыстрее добраться до деревни и попросить помощи.
— Ты посчитал корнильонцев? — спросила Кончита.
