— Да. Вот, — и мальчик растопырил пальцы на обеих руках. Сжал и снова растопырил. Дважды.
— Тридцать. Ружья, пистолеты, луки, ножи, мачете, что ты увидел?
— Ружья и мачете... кажется.
Мысли лихорадочно метались в голове. Соберись, ты единственная из Hermanos сейчас в деревне! Милош, Уго и Шеннон отправились на какое-то диковинное захоронение, обнаруженное в часе верховой езды от деревни. Она бы и сама присоединилась к ним, если бы не трудности в школе. Мужчины в большинстве своем на плантации, из оставшихся на вылазку решатся в лучшем случае четверо. У них в распоряжении лук, ружье и пистолет. Мачете... толку от них? Но все равно лучше взять.
Через четверть часа из деревни отправились четверо всадников. Один мчался в сторону захоронения, трое — Кончита и двое мужчин — к развалинам города.
То, что лежало на плоском камне посреди бывшей площади, больше походило на разделанную тушу крупной обезьяны, чем на останки человека. Кончита категорически отказывалась верить в то, что это совсем недавно было человеком. Порубленные на куски конечности, рассеченный живот, внутренности аккуратной кучкой — рядом. Одного из корнильонцев бурно рвало в давно пересохший фонтан.
— Нет, — шепотом велела девушка одному из своих спутников, который схватился было за ружье.
Нет. Их всего трое, с луком, двумя огнестрелами и тремя мачете. Двумя пулями и стрелой они снимут троих. Остается двадцать семь. Древний город практически сравняли с землей, и долго бегать по уцелевшим развалинам, заманивая за собой врагов, не удастся. Они застрелят в лучшем случае еще пятерых-шестерых прежде, чем их самих убьют. Что сделают с оставшимися крестьянами до того, как подоспеют Милош, Уго и Шеннон? Разделают с еще большей жестокостью? Увезут в неизвестном направлении?
— Осмотрим все вокруг. Очень тихо, — сказала Кончита, воспользовавшись тем, что выведенная из фургона крестьянка истошно завопила. — Ищем что угодно, что их отвлечет. Ищем пути отступления. Встречаемся здесь.
От воя женщины, которой мачете отрубили кисть, что-то оборвалось внутри. Кончита поползла, всем телом вжимаясь в сухую, колючую, в трещинах, обломках камней и жестких травах землю. Равнодушное яркое солнце жгло, жгло немилосердно, а женщина снова закричала. Что отсекли ей на этот раз? «Святой Камило, помоги, укрепи». Дальше, дальше, невольно считая новые и новые вскрики.
Когда они встретились, посреди площади лежало уже три расчлененных тела. Разведка не дала ничего. Мелькнула сумасшедшая мысль: а не поджечь ли степь?
— Увезут их в другое место, — возразил один из мужчин.
К камню подвели бившегося в истерике подростка. Его собирался резать другой корнильонец. Да, судя по бурым пятнам на одежде, на каждого замученного приходился один изувер. Все молодые, некоторые растерянные. Трое старых, матерых и равнодушных. Мальчишка взмолился, и острые его коленки звонко стукнулись о камень.
— Оставайтесь здесь, ждите подмогу. Вот пистолет, — объявила Кончита, быстро перевязывая платок на манер странниц некоторых орденов.
— Что ты...
— Ждите здесь. Не выдавайте себя до прибытия подмоги. Что бы со мной ни случилось.
Идеально отполированная сталь мачете ослепительно блеснула в солнечных лучах. Судя по жестам одного из матерых, молодой корнильонец должен был сначала кастрировать мальчишку...
— Именем святого Аурелиано, остановитесь!
Тридцать одна пара глаз как по команде уставилась на нежданную гостью.
— Именем святого Аурелиано, светом Господа нашего умоляю вас: одумайтесь, остановитесь! Вы нарушаете заповедь Его: не убий ближнего своего!
— Ишь, проповедница нашлась! — фыркнул один из матерых.
— Дикари нам не ближние! — расхохотался ей в лицо один из молодых.
Кончита просила, призывала, требовала, умоляла до тех пор, пока ее не связали и не заткнули ей рот.
— Развлечем голубку, прежде чем оприходовать?
— Развлечем. Сама напросилась, пташка, никто не звал!
По перепачканному в пыли и соплях лицу мальчишки слезы текли каким-то невероятным, нескончаемым потоком. В человеке не может быть столько слез. В маленьком еще человечке, худющем, кожа да кости, не может быть столько крови. Но она все текла, и текла, и текла... После того, как ретивый юный палач красивым точным ударом кастрировал подростка, он принялся за его пальцы. На ногах, после — на руках. Не может быть столько крика в человеческой глотке, но ребенок все кричал и кричал — пока ему вспарывали живот, пока корнильонец выковыривал оттуда пьяным от крови клинком кишки. И с последним, наконец-то милосердным ударом его голова отделилась от изуродованного тельца и подкатилась к самым ногам Кончиты.
Через мгновение палач осел в темный, воняющий кровью, дерьмом и мочой песок, бессмысленно сжимая горло, пронзенное стрелой.
