Частичное снятие запрета на волшбу в Грюнланде не только позволило свободнее вздохнуть чародеям Фёна и «Детей ветра», но и заставило их подумать об обратной стороне медали. И в самые темные времена владычества ордена приближенные короля, рыцари да и сами жрецы не брезговали пользоваться различными артефактами и услугами магов. Теперь же они могли делать это куда более открыто. Следовательно, подполье еще больше нуждалось в собственных средствах защиты и нападения. С этой целью Герда обследовала княжество Черного Предела и близлежащие земли, разыскивая источники магии. С этой же целью Шалом и прибыл сюда. Точнее, совпали аж три цели: во-первых, наладить связи и, в идеале, завербовать магов, закупить или раздобыть иными способами артефакты; во-вторых, Али; в-третьих, Али давно поделился в письмах бедой своего друга Марчелло, рассказал о странностях поведения некой малышки Вивьен и попросил, чтобы, если фёны будут командировать кого-то в Пиран, Зося по возможности направила в ромалийскую столицу Шалома.
Кое-что он приобрел на местном черном рынке, один занимательный амулет Эрвин стянул у дамы, которая попалась на удочку его обаяния, другой у подвыпившего фальшивомонетчика выкрал Али, когда затеял отвлекающую драку в одном притоне. Еще несколько вещиц Шалом заказал у пары сомнительных торговцев и теперь вкладывал в голову художника адреса, имена и пароли.
— Кажется, запомнил, — пробормотал Али и монотонно повторил сказанное старшим товарищем. — Что Витторио? Ты сумел подойти к нему, прочитать его?
Видавшего виды Шалома невольно передернуло.
— Лучше бы я этого не делал. Ты говорил, с него в паре мест содрали кожу? Его душа освежевана полностью. Представь себе голое красное мясо, налепленное на перебитые и дурно сращенные кости. Я не знаю, Али, сколь изуверским пыткам его подвергли, сломали они лишь его, или каждый на его месте упал бы на колени. Но я увидел, что большую часть шкуры он срезал с себя сам. По кусочкам. Осознание предательства — одна полоска, убийство Пьера — еще несколько полосок... С каждым падением новая рана. А нож у Витторио тупой и ржавый.
— Твой муж-виршеплет плохо на тебя влияет, — невесело усмехнулся художник. — Шалом, знаешь, о таких вещах лучше бы говорить... менее поэтично. Но что ты думаешь, он совсем бесперспективный? Все-таки у него есть опыт городского сопротивления, и он, в отличие от Арджуны, до сих пор в городе. И в политике, пусть и по другую сторону баррикады.
— Ты обращаешься сейчас к логике, к тому что я прочитал в этой тени эльфа? Если так, то да, скорее всего, проку от него не будет. Слишком далеко зашел процесс разрушения души, и те проблески света, которые в ней есть, — они как предсмертное прояснение разума.
— Но?
— Но. Ты спрашиваешь мое сердце? Или свое, которое почему-то взяло на себя ответственность за Витторио? Что ты в нем чуешь, мальчик? — Шалом пытливо уставился в грустную зеленую дымку.
— Мне пришлось фактически пытать его, Шалом, — глухо ответил юноша и обхватил себя руками, словно силясь согреться. — Пара ударов — это пустяк, мне на тренировках от братьев и отца похлеще прилетало. Глупо, нерационально, прости, но да, я чувствую за него ответственность. За то, что после спровоцировал его на исповедь. За свои собственные слова, я ведь сказал, что никогда не поздно встать с колен... И за свои картины. Он приходил на несколько наших проходных выставок. Портрета Горана он не видел, но на других моих работах его взгляд задерживался, светлел... Недавно мы разговорились с ним в библиотеке. Конечно, Витторио не признал во мне своего мучителя. Зато он соотнес меня с моими картинами и признался, что завидует немного, что тоже хотел бы рисовать. Хоть чуть-чуть.
— Учи его, Али. Учи, но будь осторожен. Обещаешь?
— Угу, — буркнул художник и поудобнее устроил голову на плече Шалома. Кажется, за возможность прикоснуться к кусочку родного дома он готов был не только пообещать что угодно, но и душу продать. Не торгуясь.
Тем временем к ним наконец-то присоединились Эрвин и Марчелло, которые соизволили разделаться с переводом.
— Не терпится узреть физиономию моего издателя, — мрачно улыбнулся Марчелло. — Текст стал гораздо менее пафосным, загадочным и более читабельным. Не в стиле трактатов, зато по-человечески.
— Зверь отрастил клыки и никак не может накусаться всласть? — фыркнул Али и любезно объяснил старшим: — В день вашего приезда Марчелло оставил с носом ректора, когда отказался печатать в университетской типографии свою книгу, если Хельгу не позволят указать как соавтора. А видели бы вы, как он поиздевался когда-то над Джафаром, защищая портрет Горана... Вошел во вкус!
— Ты присматривай за ним, как бы укрощать не пришлось, — со знанием дела протянул Эрвин. Все четверо беззвучно рассмеялись.
Однако ночь давно вступила в свои права, а юношам надо было вставать к первой паре. Они понадеялись, что сумеют уснуть рядом, не обнимаясь, и ушли в комнату Марчелло, которую тот делил с братом. Супруги остались одни.
