— Amado! — Кончита подорвалась с места и расцеловала Милоша в обе щеки. Обе кружки с остатками кофе на диво не пострадали. — Да! Вспомни, как оценивают в академиях, как Хосе экзаменовал своих учеников вслед за своими учителями. Знаешь — молодец, не знаешь — плохо. А что это дает, кроме сухой оценки свысока, кроме этой пропасти между учителем и учеником? Как пропасть между ими и нами... Ты — хороший рохо, ты усвоил урок послушания. Ты — плохой рохо, в тюрьму тебя, веревку — тебе. В этой системе не место диалогу, который нам дорог. Но если помочь? Намекнуть, шепнуть, нарисовать схему? У меня получилось, Милош. Когда я таким образом оцениваю результаты, я нахожу разницу между тем, кто не может совсем, и тем, кто улавливает мою подсказку с одного слова, с половины чертежа...* Что с тобой, mi alegr'ia**?
— Мама и папа... — сказал, и будто в воздухе запахло смолой и первоцветами. — Они сдружились, когда занимались этим, но не в рамках обучения, а в рамках системы правосудия. Пытались выяснить, в каких случаях виновному известная дорога, а в каких ему рука помощи нужна, кого наказание в болоте утопит, а кого возвысит. Как Саида моего. Твое открытие — это ведь подспорье, Кончита!
— Не мое. Не только мое. Я нашла подтверждение своим мыслям в библиотеке, в...
Она не договорила. Над притихшей, утопающей во мраке рекой пронесся протяжный то ли стон, то ли вой:
— Дети, дети мои!
В теплый весенний вечер вползал — стынью, тленом, промозглым туманом — какой-то неведомый, безымянный ужас.
— Детушки, миленькие! — ближе, ближе, кажется, руку протяни, и коснешься этого грудного певучего голоса, до предела наполненного скорбью.
Кончита подползла к нему, подлезла под руку, едва за пазуху не забралась, как в свое время Баська, когда на Веселом острове испуганным котенком пряталась в его объятиях великана.
— Не бойся, я с тобой, — шепнул Милош в похолодевшее ушко, в расплетенные ради него косы.
— Детушки, мертвенькие... *****
Волосы у него на голове зашевелились даже прежде, чем из паутины лиан выступила бледная фигура. Смерть.
Нет, это не смерть. Он быстро собрался, отметая прочь суеверия и страх. Обычная женская фигура, лишь светлое платье да белая мантилья в свете костра казались одеянием призрака. В черных косах поблескивали серебристые нити.****** А ее лицо... Милош с трудом перевел дыхание. Несмотря на изможденный вид, очевидное недоедание, густые тени под глазами, первые морщинки эта роха была самой прекрасной из всех, когда-либо виденных им в Бланкатьерре.
И до того, как это бледное видение произнесло следующие слова, Милош уже не сомневался в том, кого они встретили.
Иолотли.
— Почему? — ласково спросил Милош и прижался губами к ее ладоням.
Кончита осторожно отняла у любовника свои руки, встала с лежанки в их временном прибежище и пересела к столу.
— Мы уже выяснили, что она не сумасшедшая. Странная, но не сумасшедшая. Но она даже не пыталась отыскать меня. Вернулась в город, когда предоставился случай сбежать с плантации, вернулась больше года назад. Оплакивает своих детей, раздирает до мяса свою совесть. Трогательно.
— Разве Иолотли сказала тебе, что не пыталась искать? Нет, Кончита, она ответила вопросом на твой вопрос. Спросила: зачем? Это не доказательство.
— Пусть. Мы прожили друг без друга все эти годы, уверена, проживем и дальше.
— Она имеет право знать, что ее дочь жива.
— А я имела право на живого брата.
— Вот как... Ты говорила когда-то, что не осуждаешь свою маму, — доброжелательный тон Милоша, это слово, которое она не могла произнести по отношению к Иолотли, полоснули больнее того ножа, что полгода назад освободил ее от веревок. Кончита выпрямилась, чуть подалась вперед, всей кожей ощущая непроницаемую маску на своем лице.
— Говорила. Давно. До той резни. До всех наши скитаний по стране.
— Позволь узнать, что изменилось?
— Отец рассказывал мне о том, что Иолотли довелось пережить, ты знаешь. Я сочувствовала ей и ненавидела того... тех. А теперь мы похоронили Гая. Я помню ребят, которые умирали у меня на руках от огненной лихорадки. Я помню наши стычки с корнильонцами. Помню, как у меня на глазах по кусочкам кромсали живого человека. Многое изменилось, Милош. Меня не насиловали, не подкладывали, беременную, под пьяных скотов. Но все это... всего этого тоже немало. Однако я не опустилась до убийства ни в чем не повинных младенцев.
— Вот как... — задумчиво обронил Милош. Тоже поднялся. Присел на край стола, склонил голову на бок и мягко спросил: — Так ты святой при жизни стала? Пожалуй, я предложу Hermanos, чтобы тебя канонизировали?
— Ты... Ты богохульствуешь! — она снова отшатнулась, вскочила, снова отступила и вжалась в стену.
— Ничуть. А вот ты — да. Или как это называется? Когда лжешь самому себе, лжешь перед Богом, об этом говорил в одной из проповедей Святой Камило.
— Я? Лгу?
