Оливковый зал в эльфийской части дворцового комплекса сдержанно раскалялся от почти полуденной жары и прений по поводу проекта конституции. Сдержанно — по сравнению с дебатами хотя бы месячной давности. Срабатывались. Учились. Несколько раз меняли регламент выступлений, доходило до драк, на той неделе высекли особо зарвавшегося члена Временного Комитета, который под шумок пытался умыкнуть небольшую тончайшей работы статуэтку из золота и зеленого янтаря.
После сожжения ратуши и казни короля то был не первый мародер. Часть сокровищ дворца, и просто дорогих, и бесценных с исторической либо художественной точки зрения оказались, вероятно, утеряны навсегда. Кого-то пожурили, поймав с поличным, кого-то посадили на пару дней под замок. Пьянящее слово «свобода» долго не позволяло помыслить о более радикальных мерах, но в конце концов на них решились. Уж семь дней как ничего не пропадало. Подействовали угрозы?
Марчелло обоими ушами и одним глазом следил за выступлениями комитетчиков, а другим глазом рассматривал публику под совершенно новым углом. Он затесался аккурат между своими, выборными от бедных кварталов, отдельных предприятий, порта — и мастерами, владельцами мелких производств, у которых в подчинении набиралось от силы с пяток подмастерьев. Среди них виднелась крупная голова дяди Яри, с такими же, как у племянника, богатыми рыжими косами. Перед Марчелло почему-то оказались двое более представительных дельцов и весьма аристократического, хотя и жалкого вида господин.
Вот этот последний то и дело косился на задние ряды, крутил изящный ус и нервно теребил некогда роскошные, но поистрепавшиеся со временем кружева на манжетах. Когда аристократа аж передернуло, Марчелло проследил за его взглядом: грязный башмак одного разнорабочего пачкал резную ножку стула, а сам виновник вытянул голову, приоткрыл рот и разве что дышать не забывал — внимательно слушал проект параграфа об отмене сословных привилегий. Его сосед, коего историк видел сегодня впервые, вовсе поджал под себя изгвазданную в чем-то желтом ногу, пятная при этом шелковую обивку табурета, но не стремился исправить свою оплошность. Он ее попросту не замечал, так как целиком ушел в разглядывание портрета эльфийской инфанты на фоне оливкового пейзажа. К слову, в резной позолоченной раме со вставками из раухтопаза и неизвестного Марчелло переливчатого камня.
А почему не уперли эту рамочку вместе с картиной или хотя бы один из самоцветов, он знал доподлинно. Являлся свидетелем сцены на предыдущем заседании Временного Комитета, когда один из портовых втолковывал другому:
— Не трожь, кому сказал. Мы, вона, дурни неграмотные. Нам камушек этот — продать да проесть, что б еще понимали? А, мож статься, он это... того... как это... да красота, одно слово!
— Эту девку эльфийскую со всей семейкой еще когда поперли, а ты говоришь — красота?
— Красота. Вона, глянь, как оливки с камушками... Хорошо. А что девка... А что, девчонка твово брательника-пропойцы тож такая, как он, никчемная вырастит, а? Мож, и ее... это... того?
— Ишь. Наслушался малевателей наших в кружке. Красота... А это... Хм. Дааа.... Так-то оно и похоже, что да.
Ну, положим, со множественным числом портовый комитетчик лишку хватил, потому как про искусство обычно соловьем заливался Артур. Али же до сих пор, после трех лет кружковой деятельности, после месяцев работы в комитете, недель обучения бедняцких дружин боевым навыкам жутко тушевался во время публичных выступлений и при возможности сваливал ораторские функции на своего неугомонного старшего коллегу. Да и только ли в этих самых обсуждениях причина? Во дворце Марчелло повидал всякое. И как ломали от злости или забавы ради хрупкие прекрасные предметы, и как трепетно, даже любовно оберегали простолюдины чуждые им сокровища.
— Пустили свиней за стол, — не удержался и процедил сквозь зубы аристократ, склонившись к уху напряженно слушавшего очередную речь купца.
— Вы находите? — сочувственно поинтересовался Марчелло и качнулся вперед.
— А Вы?
— Отнюдь.
— Родство душ, молодой человек, или банальное невежество?
— «И коснулись висков моих персты Отца моего, и легла на чело мое печать уст Матери моей, и узрел я малость мою и слабость мою пред ликом Небесных Родителей. И склонился к стопам беднейшего из бедных, умытым пылью, и грязью, и всяким сором. И припал щекою к стопе его, как Отец мой снизошел до меня и Мать моя благословила меня».
Оба дельца и аристократ посмотрели на него как на умалишенного. Марчелло фыркнул и бросил в пространство:
— Не узнаете? Какое небанальное невежество...
— Тишина, коллеги, я попрошу тишины! — крикнул порядком осипший председатель сегодняшнего собрания. — Итак, дебаты окончены! Голосуем... Прекратить драку!.. Именем революции, прекратить!.. Значит, так. Голосуем по поводу отмены привилегий всех без исключения сословий и уравнивания всех жителей Пирана перед законом!
