— Сама, — эхом, но вполне осмысленно откликнулась Вивьен. Через минуту она, расшатав горку, сдвинула книгу к себе, цапнула ее и упала вместе с горкой в предупредительно подставленные руки Марчелло.
— Герои обходных путей не ищут, — фыркнула Хельга, немного похихикав над кучей-малой, и пришла на выручку другу.
На лестнице вновь зашумело, на этот раз основательно. На фоне аж трех женских голосов разной степени ехидности что-то протестующе верещал Радко. В зале будущей университетской библиотеки объявились в обнимку Марлен и Зося, а следом за ними Герда втащила сына, которого держала за ноги вниз головой. Мальчишка вырывался, требовал его отпустить, но выглядел не очень-то несчастным.
— Отставить работу, мы вам обед принесли! — не терпящим возражений тоном отчеканила Зося.
— Слушайте, я как раз спросить у вас собирался. Про Вивьен, — Марчелло дорасчистил стол, все одно на нем еще не зашифрованные книги лежали, забрал из рук Марлен корзинку с едой и бухнул на столешницу, уронив при этом всего одно яблоко. — С Радко такое бывало? Или с твоими, Зося, когда маленькими были? Вивьен всю неделю упрямится больше обычного. И не капризничает, а именно настаивает, демонстрирует, что она хочет конкретную вещь или хочет сделать что-то сама. Даже если ей неудобно.
— А круги квадратами называет? — уточнила Зося.
— Цвета неправильно показывает. Причем она точно их знает, чему-чему, а цветам ее Али с помощью красок научил будь здоров. Но я прошу красный — показывает зеленый. Прошу желтый — показывает синий.
— Было! — хором рассмеялись обе мамы, и молодая, и седая. Герда посмотрела на Радко, который серьезно изучал половинку яблока, и прикрыла рот ладошкой: — Ой... Так у сынушки совсем недавно прошло, а началось-то зимой, в два с половиной годочка. А твоей маленькой четыре.
— Стойте, — Марлен наморщилась, потерла виски. — В детях ни лешего не понимаю, но на память не жалуюсь. Марчелло, ты сказал, упрямится больше обычного, как будто это не здесь началось. А Вивьен, когда вы только приехали... — она умолкла и жестами изобразила то равнодушное, отрешенное состояние, в котором девочка находилась первые недели в Блюменштадте.
— Верно. Упрямилась там, в Пиране. Потом по дороге и здесь, — Марчелло нервно дернул рукой, — Потом снова заупрямилась, но не как сейчас, а по-другому. Уж простите за грубость, как будто достать нас с Али хотела. На прочность проверяла, что можно, что нельзя.
— Ну я тебя поздравляю, милый... кто ты мне? Зять? Невестка? — хохотнула Зося. — Поздравляю, потому что и Радко, и мои оболтусы в свое время доставали нас точно так же. Года в два с чем-то.
— И? — густые брови крепко склеились над синими глазами.
— Вивьен как будто заново проживает то, что должна была прожить раньше. По твоим словам выходит, что раньше не могла, то у кормилицы жила, то отец ее на нянек бросал, не его вина, конечно. А сейчас ты постоянно с ней, Али отлучается ненадолго, у нее нормальная спокойная семья. Теперь — можно. Все в порядке. Она похожа на обычных детей.
Радко вскинул голову и втянул носом воздух. Вскочил, не выпуская, однако, из руки яблоко, и кивнул на дверь:
— Папа.
— Папа и дядя Али, — подтвердила Герда, но продолжала почему-то принюхиваться. Растерянно прошептала: — Третий запах есть, будто и новый, и родной.
Вся пестрая компания, за исключением Вивьен, заинтересованно повернулась к двери. Вскоре в проеме показались две головы, с длинными и короткими иссиня-черными кудрями.
— Кого еще не хвосте притащили, ну, выкладывайте! — потребовала Зося. — Герда почуяла, закатывайте глаза обратно.
Али, тепло улыбаясь, подошел к матери и встал у нее за спиной. Саид взъерошил кудри и попросил:
— Мамуля, ты только не очень падай, хорошо? — и уступил дорогу смуглому черноволосому великану.
В саду дома, где поселилось разраставшееся в последнее время, как на дрожжах, семейство командира Фёна, царило настоящее сладкое безумие. Местами даже в буквальном смысле. Стол ломился от пирогов с яблоками, капустой и курятиной, воздух полнился горьковатым чужеземным запахом кофе и привычным — пряного меда.
С улицы постоянно кто-то приходил, одни топтались в сторонке, любуясь чужой радостью, другие пожимали руку Милошу, задавали пару вопросов, дивились на гербарии, механические часы, карты, говорили Зосе, что она чудо как хороша в кружевном платке, спадавшем с головы на плечи, стаскивали кусок пирога себе и парочку «детишкам» и деликатно оставляли путешественника его родным. Родные были дружелюбны, но гостей не задерживали.
Чуть в стороне, у сарайчика, на своем привычном рабочем месте устроился Богдан. Глаза старика видели слабо, зато руки помнили каждый инструмент и безупречно различали разные виды древесины. А сейчас он медленно, кропотливо выстругивал тело игрушечной птички и не задавал себе вопросов, зачем понадобилась детская забава его давно выросшему старшему внуку.
