Саид внешне почти не изменился, разве мальчишеское тело стало крепким телом молодого мужчины, да в плечах раздался, лучник, как-никак. И хохотал так же заливисто, и обнимал пылко, и глазищи карие полыхали, полные любопытства и восторга. Только со словами что-то... Когда отвык материться, почему? И откуда тени под глазами, и щека порой дергается...
Али остался прежним, хотя, конечно, тоже чуток заматерел. Говорил как всегда тихо, мягко, улыбался светло и мечтательно, а от нежности его прикосновений можно было умереть. Но ясные зеленые глаза то и дело заволакивало дымкой, спина под ладонью Милоша напряглась, и тот, повременив с расспросами, убрал руку. И еще что-то поселилось в Али, что откровенно пугало видавшего виды путешественника.
Чуткие пальцы художника будто бы невзначай скользнули по серебряному браслету, а Милош вдруг понял, какие еще слова почему-то не были произнесены.
— Ты все с девушками милуешься, только теперь в твоем распоряжении еще и «Алые платки», а, братишка?
— Отмиловался я свое, — с самой скорбной физиономией ответил Саид. Свел к переносице брови и очень, просто невероятно серьезно вздохнул, лет на семьдесят, не меньше. Али прыснул в плечо Милошу, и щекотное дыхание разморозило очередной кусочек льда.
— Да иди ты?!
— Вот вернемся домой — и пойду, — судя по откровенному недвусмысленному жесту, по крайней мере пошлить его кудрявый обормот не разучился.
А с лица Саида на Милоша глянули влюбленные глаза Раджи.
— Жена у меня, Герда. А сыну нашему, Радко, три года исполнилось.
Улыбнись. Да улыбнись же, ты теперь дядька!
— А ты? — обернулся к Али, кажется, справился с собой, мальчики ничего не заметили.
— Родные дети природой не положены. Я, — запнулся, залился розовым румянцем. — Я с мужчиной живу. Дочка у нас приемная, Вивьен, на год старше Радко.
Изнутри, из мутных чавкающих глубин, о которых он успел благополучно забыть, выплыло, выкарабкалось, царапая стенки внутренностей кривыми ржавыми когтями, то чудовище, что подняло голову на необитаемом острове среди стада морских коров. Вымученная улыбка превратилась в гримасу, и он заметил откровенную тревогу в карих и зеленых глазах. Братишки мягко, деликатно прильнули к нему, сторожкие, как олени в утреннем тумане. А Милошу захотелось со всей дури дернуть кудри Саида, врезать кулаком по спине Али, наверняка же ранен был, взвоет... Челюсть скрутило судорогой. Успел содрать себя с лавки, пока не сотворил непоправимое. Заикаясь, бросил:
— Р-рад за вас. Я д-до ветру. Скоро вернусь.
Хлопнул дверью и вылетел в теплую осеннюю ночь.
— Видишь его? — Али сосредоточенно сыпал в котелок успокоительные травы, а Саид вглядывался в тьму за окном.
— Вернулся, у дерева сел. Кажется, дрожит, — Саид опустился на корточки у очага, погладил взволнованную кошку. Тоскливо спросил у брата: — Как думаешь, умерла? Или...
— Вряд ли умерла. У меня такое чувство, что он именно на наши слова о детях среагировал. Значит, расстались.
Безвинная сухая веточка зверобоя превратилась в порошок в крепких пальцах лучника.
— Али, я люблю тебя... Мне так страшно. Словно стена между им и нами.
— Значит, будем разбирать по камушку, — художник снял с огня закипевший отвар, перелил в кружки и присел рядом с братом, обняв его со спины. — Ну или ты попробуешь с разбегу головой проломить. Идем?
За порогом дышал покоем вкусный осенний лес. Где-то в чаще нерешительно ухнула сова. Милош сидел под дубом, сгорбившись и обхватив руками колени. Потерянный великан.
— Милош, пожалуйста, возвращайся в дом, — позвал старшего брата Али. — Нам выезжать с восходом.
— Да... Да, конечно, — лекарь тяжело поднялся, привалился к дереву и глянул исподлобья побитой собакой. — Простите меня. Я так долго ждал нашей встречи, так скучал, а вот... все испортил... Простите.
— Милош, как-то не верится, что всего за пять лет мы стали чужими, — грустно улыбнулся художник. Объяснил: — С каких пор ты просишь прощения за искренность?
— Ты не понимаешь. Я чуть было... — Милош вытянул перед собой руки и брезгливо дернул ими, словно не хотел иметь с этими отростками ничего общего.
— Ну врезал бы, мы бы пережили, — пожал плечами Саид. — Тебе завтра с мамой встречаться, лучше нам по мордасам съездишь. Маму трогать нельзя, ее во время штурма Шварцбурга по шее полоснули. Заживает хорошо, но лучше пока лишний раз шею не тревожить.
— Маму ранили?
— Слушай, давай завтра про всякие раны, а? Пошли, травы попьем, мы тебя еще кое-чем о нашей ненормальной семейке удивим! Ну а ты... если... — лучник вдруг как-то выдохся и обернулся в поисках поддержки.
— Если хочешь, скажи нам, — продолжил за брата Али. — Хотя мы более-менее догадываемся.
— Скажу. Не сегодня, но обязательно скажу.
