— Скажи, пожалуйста, как ты понимаешь эту фразу? — травник указал на подчеркнутую строчку.
— «Боги мудры и милостивы, а потому принимай данное ими как милость. И если судьба ударила тебя по правой щеке, то не противься и подставь ей левую, ибо все, что происходит, происходит из милости богов», — Эрвин прочитал вслух и с изумлением уставился на любовника: — Ты же знаешь мое мнение обо всей этой чуши, которой прикрывает насилие орден.
— Я хочу знать не твое мнение, а твое понимание, — терпеливо ответил Шалом. — Кроме того, в определенных ситуациях ты умеешь подставлять левую щеку.
— Эта фраза многозначная, — немного подумав, ответил менестрель. — В ней звучит призыв подчиниться высшей воле, даже если нам неясен смысл этой воли. Этими словами якобы утешают тех, чьи родные и друзья идут на костер. Но... Есть в ней доля разумного, хотя мне и трудно это признать. Ведь и в самом деле... Есть то, что не зависит от нас, есть смерть, болезни, старость, смена времен года, логика повседневных вещей. Они порой бьют и еще как бьют, но сопротивление бесполезно и бессмысленно, — Эрвин помолчал и невольно опустил глаза, прежде чем продолжить: — А что касается меня, так... Это мой осознанный выбор. Да, пожалуй, именно осознанность и свобода решения позволяют мне легче принять вторую пощечину, чем эту цитату.
— Благодарю, — чародей добавил в цепочке символов три цифры, вложил листы в книгу и закрыл ее. Черные матовые глаза, от которых долгое время шарахались фёны, без намека на блеск, будто выжженные, глянули на Эрвина с неподдельным интересом к его творению и легким пренебрежением ко всем рифмованным и нерифмованным строчкам мира. В данный момент. — Ты дописал? Прочтешь мне?
— Завтра, — покачал головой менестрель. — Слишком уж разудалая песня, не для ночных часов. И я слишком изголодался по тебе.
Две недели. Шалом как лучший лекарь Фёна отправился наблюдать за четырьмя деревнями вместе с отрядом Арджуны и вернулся лишь сегодня.
Рука в руке. Знак. Можно.
На стиснутых в железном захвате запястьях к рассвету проступят синяки. А лицо менестреля останется чистым. Чародей умел бить так, чтобы не оставалось следов.
— Еще? — шепот демона и непроглядный мрак в глазах бывшего чернокнижника.
— Да.
Пять.
В одурманенном долгожданной близостью сознании не словами даже, а смутным видением промелькнула новая строчка. Не забыть бы ее до утра.
Мороз категорически не справлялся с жарой, и хрупким снежинкам стоило немалых усилий, чтобы не растаять в пекле спора. Тени заартачились. Упершийся изящным эльфийским рогом Арджуна сам по себе был явлением разрушительным, но когда к нему присоединялись его подчиненные, и в первых рядах рыл копытом землю и пускал пар из ноздрей Саид...
— Ты не видела, что там творилось! — карие глаза метали молнии. — А мы видели! В этот раз они постращали крестьян, всыпали двоим, перевернули все вверх дном у остальных, а дальше — что? Дальше висяки пойдут, девчат насиловать станут, поборы поднимут. Да они в одной семье всех кур, падлы, прирезали!
— Кур мы достанем, — спокойно возразила Зося. — А чтобы не было изнасилований и висяков, мы должны их напугать. Но не в деревнях, а на другой территории. Нам это по силам. Выберем подходящий момент и ударим, там и где не ждут. В деревнях же следует свести нашу работу к повседневному минимуму, по крайней мере, до весны. А как начнутся посевные работы, так Теодор сам поутихнет. Надо же ему что-то есть.
— До весны крестьяне на вечорках успеют смешать нас с дерьмом и будут правы, — скривил губы Арджуна. — К чему им трусливая армия, которая не в состоянии защитить или хотя бы отомстить?
— Придержи язык, — зеленые глаза опасно сощурились. Эльф чуть склонил голову, что в его случае означало глубокое искреннее раскаяние. Командир удовлетворенно кивнула и продолжила: — Сразу после беседы с бароном я отправляюсь в отряд Мариуша, и мы с ним и, думаю, с Бертом и Руди, проедем по деревням и поговорим как следует с крестьянами. Арджуна, они, может, и неграмотные, и темные, но не дураки. Должны понимать, что мы не всесильны.
— И еще поймут, что мы две недели просидели у них под боком и ничегошеньки не сделали! — голос Марты звенел как натянутая струна, а в глазах стояли слезы. Анджей, хоть и соглашался с командиром, а не с любимой, обнял ее и успокаивающе поцеловал в рыжую макушку.
— Мы много где ничего не сделали, — возразил Ганс. — Это не повод посыпать голову пеплом и бросаться в пасть врагу.
