Итак, вариант первый: барон Баумгартен мог бы поставлять им сведения о планах Теодора, предупреждать о визитах в деревни и, не исключено, даже оказывать влияние на своего приятеля в пользу фёнов. И вроде бы выглядело это требование симпатично, но оно означало, что придется сдать себя Фридриху с потрохами. Сам он еще летом не верил в опасность и даже вообще в самый факт существования подпольной армии. Вряд ли что-то изменилось с тех пор.
Вариант второй: судя по слухам, которые доставили Детям их доверенные лица в Йотунштадте, в последнее время в ордене Милосердного Пламени внезапно наметились милосердные тенденции. Весной служители съезжались на всеобщий собор, а у Фридриха среди них имелись один родственник и один друг детства. Следовательно, он мог бы повлиять на обоих и, опять же, поставлять фёнам какие-то закрытые сведения. Результат непредсказуем, эффективность сомнительна, но... То было действие на уровне всей страны, а не кусочка приграничного княжества, и раскрывать свое подлинное имя вовсе не обязательно.
Утром Зося планировала обсудить с товарищами оба варианта и послать гонцов с запросами в два других отряда. А на сон грядущий она взялась перечитать собственно компрометирующие письма, чтобы лучше представить себе барона и его реакцию на каждое из требований.
Под видом ромалийской аристократки Лючии Зося две недели прожила в замке Фридриха, ежедневно общалась с ним, его женой Амалией и дочерью Камиллой, а в последние дни — и с сыном Георгом. Но запомнила она постыдно мало для подпольщицы с более чем двадцатилетним стажем. Вернее... Она запомнила Раджи, который жил там же и, назвавшись лекарем Ибрахимом, действительно на совесть лечил барона.
Встречи за столом, прогулки по саду, беседы вечерами у камина — и все на глазах у других, все сплошь притворство, редкие взгляды, случайные касания. Объятия и поцелуи урывками, наспех, между мужем и женой — будто украденные. Мягкий шелк черных локонов, в единственном глазу цвета гречишного меда столько нежности, что хватило бы на целое княжество, юношеская дерзость прикосновений, мужская надежная сила его рук... Рук, остывших много месяцев назад.
Вдова помнила Раджи. А командир подпольной армии «Фён» обязана была помнить барона Баумгартена. Не вышло, так что ж — восстановит впечатления по письмам.
— Мама! — сиплый спросонья голос Саида оторвал ее от очередного романтического пассажа.
— Ты чего? Спи давай, — с улыбкой ответила женщина и не глядя взъерошила кудряшки сына.
— Ты тоже. Пораньше проснемся и вместе дочитаем.
— Три письма осталось. А ты посмотришь завтра, — попробовала договориться Зося, хотя уже почуяла знакомую сталь в интонациях Саида. Сталь, которую все трое братьев унаследовали от Раджи.
— Мама, — юноша решительно забрал бумаги из рук своего командира и мягко, но настойчиво уложил ее. Укрыл одеялом и рукой.
Зося обреченно вздохнула. Третий командир армии сдавала позиции позорно быстрее, чем второй и первый. Чтоб она так вот хоть раз уложила Раджи? Да скорее бы горы рухнули! Нет, он не ругался, не повышал на нее голос, не спорил, лишь змеей выскальзывал из ее объятий. Зато первый, Кахал, умудрялся посылать в откровенно непристойные путешествия своего любовника, хотя Горан при желании мог бы скрутить его одной рукой.
Откуда в ней эта слабость? Не женская, не материнская, странная, безымянная. Или просто Саид сильный? За троих. Зося повернулась и довольно устроила голову на плече сына, который снова спал так безмятежно, будто и не просыпался вовсе. Молодость! Если повезет, весной она получит весточку от Али, а Милош... Пусть не боги, но ветра сберегут его и в бурю, и в штиль.
Строчка вилась за строчкой, слова льнули друг к другу, манили своих собратьев, кружили, парили, звенели. За последние шесть лет он написал и спел, должно быть, больше, чем за всю предыдущую жизнь. А причина — да вот же, в двух шагах, стоит руку протянуть. И он протянет, когда закончит балладу, а тот, второй, отложит в сторону Огненную Книгу и листы, испещренные рунами, цифрами, таинственными символами.
— Эрвин, позволишь отвлечь тебя на минуту? — привычный шелест вплелся в строку и подсказал образ. Менестрель поднял руку, мол, сейчас, допишу — и поговорим.
— Да? — Эрвин поставил точку и устроился рядом с Шаломом. Рядом, но не касаясь. Ни в коем случае. Мечтательной хаотичной натуре поэта в первые месяцы нелегко было подстроиться под строгий, хоть и невидимый посторонним, распорядок чародея, но он справился.
— Шалом, я всего лишь дотронулся до тебя! — возмущается Эрвин. — Даже между просто знакомыми такое допустимо!
— Между просто знакомыми — верно, допустимо, — к шелесту добавляется хищный клекот. — Но когда ты прикасаешься ко мне, и мы одни, для меня — это знак близости. А мы хотим закончить работу, не отвлекаясь, не так ли?
— Ты же читаешь знаки и владеешь некоторыми из них, — искренне удивляется менестрель. — Неужели тебе неподвластен этот знак?
— Был бы, — кивает Шалом. — Но я не хочу повелевать знаками, связанными с тобой.
