— Нет. С твоим братом в этом плане трудно. Пока разгадаешь, что он переживает, а потом поймешь, из-за чего, ум за разум зайдет. Тут вы оба здорово проигрываете Саиду, — усмехнулся историк. Разлил ароматный напиток по чашкам, подал одну из них Милошу — видно, еще один привычный, с детства усвоенный жест. Плюхнулся на стул напротив. — Но, знаешь, догадаться не сложно.
— Тогда догадайся и об остальном, Марчелло Пиранский, — уже с плохо скрываемым раздражением предложил лекарь.
— Попробую. Итак... Ясени там, за окнами, не похожи на пальмы, а астры — на орхидеи. Магнолий и рододендронов в этих краях тоже, кстати, не густо. Бывший храм Пламени ничем не напоминает витражи соборов золотой веры, но и витражей пиранского университета что-то не видно. Мы как-нибудь, наверное, выберемся к дереву, под которым спит Буэнавентура, но могила Джона О’Рейли осталась в море, и на нее не принести цветов. На могилу моей мамы цветы принесут... но не я. Утром тебе готовит завтрак не Кончита, а Зося. Я завтракаю вместе с Али и Вивьен, а не с отцом, братом и его беременной женой. Здесь все не так, правда?
Раннее утро. Марчелло заботливо забирает ведро из рук мамы. Ох... Какой же слепой дурак!
— Подожди... Что с твоей мамой? Али мне почти ничего не говорил о твоей семье, как и Саид — о Герде...
— Удивительно. С тобой ведь так легко поговорить в любое время на любые темы.
— Я задал тебе вопрос.
— Угу. Мама ушла полгода назад. Болела десять лет, ну и... видимо, закономерный итог.
Болела десять лет. С ненормально ответственным подходом Марчелло ко всему, что он делал, будь то университет или воспитание Вивьен, он наверняка десять лет был прикован к дому... Так. Стоп. А если бы?..
— Если бы она была жива, ты бы ушел к нам с Али?
В принципе, он ожидал, что Марчелло ему сначала врежет, а потом ответит. Ну или наоборот. Или ответ не обязателен.
— Я не знаю.
В горле пересохло. Чай оказался весьма кстати.
Стул с грохотом сдвинулся в сторону, и пронзительно синие глаза оказались рядом.
— Послушай... Было бы бессердечной глупостью сравнивать наши ситуации. В конце концов, родительский дом рано или поздно покидают многие, и, когда в Ромалии снимут со столбов объявления с расценками за мою голову, я смогу навестить своих. А Бланкатьерра далеко. Но... Милош, раз уж мы заплатили за то, что у нас есть, так дорого, может быть, стоит вовсю этим пользоваться, а не бежать от любимых людей? Поверь, история сослагательного наклонения не знает. Мы оказались там и с теми, с кем оказались. И нам с этим жить.
— Я не хочу бежать от них. Но... если не бежать, то я могу их сломать.
— Как? — неподдельное внимание и участие в звучном низком голосе.
Нечеловеческом голосе. Милош, с детства считавший себя великаном, инстинктивно боялся прислоняться к другим, не без основания полагая, что обычный человек попросту рухнет под его мощью. И вот сейчас рядом с ним оказался другой великан. Пусть чуть ниже ростом и не со столь выдающейся физической силой, но он точно также, не задумываясь, как должное, брал на себя ответственность. Как взялся отвечать за него, Милоша, пока еще совершенно чужого человека.
Нет, уж кто-кто, а Марчелло не упадет под глыбой горя влюбленного, сходившего с ума вдали от своей любимой.
И с каждым словом, с каждым вздохом, с каждой чашкой жасмина глыба становился все мягче, легче и ложилась на плечи не скорбным грузом, а черными, как ночь за окном, косами Кончиты.
Комментарий к Глава 2. Люди как боги И автору снова ни разу не стыдно за тонны флаффа, рефлексии, разговоров, слез и обнимашек )))
====== Глава 3. Боги машины ======
В воздухе веяло поздним, непристойно поздним утром. Тишиной дома, покинутого большинством обитателей, едва уловимыми ароматами чужого завтрака и чужих поцелуев. Теплой шерстью набегавшегося по двору Фенрира, ленивой сбившейся постелью. Другим завтраком, запоздалым, сытным, яичницей, поджаристым хлебом и свежим маслом. Для него. Шалом рискнул подать признаки жизни, потянулся — и тут же ласковый собачий нос ткнул его в шею, игривые зубы прихватили одеяло, потащили вниз, хозяин, вставай же, вставай!
— О! Ты соизволил очень вовремя распахнуть свои прелестные черные очи. Не успеет остыть, — промурлыкал Эрвин и поставил поднос на кровать. Фенрир заинтересованно цапнул с тарелки огурец.
— «Распахнуть» — это... ммм... эвфемизм слова «продрать»? — Шалом с шиком развалился на подушке, расклеив ресницы ровно настолько, чтобы видеть завтрак и томную улыбку любимого.
— Ох уж эта наука с ее точными определениями! Ешь, свет мой, у нас впереди доведение выставки до ума, а себя — до безумия.
Шалом без зазрения совести прихватил кусочек с вилки, протянутой ему супругом. Точно так же, как без зазрения совести позволял себе нежиться в постели дольше обычного. Потому что после Шварцбурга Эрвин настаивал.
