А набросок Витторио плыл, плыл перед глазами, и запретные, горькие мысли незваными гостями бились в виски. Он вернул Арджуне друга. А разве сам сумел стать Витторио другом? Да, взял на себя ответственность за него, учил рисовать, поддерживал, слушал, был рядом — но самых обычных, прекрасных в своей простоте отношений у них так и не сложилось.
— Ребенок... Ну что же ты, ребенок? — бархатный голос Эрвина прозвучал у самого уха, а ведь Али даже не заметил, как менестрель подошел к нему.
— Вот... Витторио, — только и сумел ответить художник. Да шла бы она куда подальше, выдержка! Али буквально зарылся, закопался в мягкий живот Эрвина и надолго затих. А когда открыл глаза, виновато заглянул в доброе лицо поэта и сказал: — Не сердись, пожалуйста, но я все-таки оставлю искусство вам. Тебе, Марлен, Артуру. Я не имею в виду выставку, тут я доделаю начатое.
— Ты определился со своим местом в Республике? Только что?
— Нет, на самом деле, к тому все шло... Просто понял только сейчас. Эрвин, ты знаешь, какую роль сыграло рисование в развитии Вивьен. Она заговорила, рисуя. Про Витторио ты тоже в курсе, и этот набросок — он показателен. То есть с одной стороны мы имеем буквально целительную силу искусства. С другой стороны, на меня неизгладимое впечатление произвела Сырь, изучение записей допросов и признаний, а, кроме того, я на себе прочувствовал, что такое пытка. И снова опыт Витторио. Сломавшегося человека и человека, вставшего с колен. Догадываешься?
— Ох... Али, ты серьезно? Ты собираешься работать с заключенными?
— С этого начинали мама и папа, с того, что наказание должно быть не местью, но прежде всего попыткой изменения преступника. Если таковое изменение в принципе возможно. С образованием Республики убийцы, воры и мошенники, кажется, не перевелись. Ну... кто-то же должен работать и в тюрьмах.
До выставки оставалось три дня, и здание университета, на первом этаже которого размещались документы и прочие экспонаты, гудело как растревоженный улей, несмотря на кромешную тьму за окном. Только что выяснилось, что куда-то запропал текст молитвы Hermanos, и Милош направился в свой кабинет, где хранил почти все материалы экспедиции.
Не успел он разобрать стопку, в которой надеялся обнаружить пропажу, как дверь кабинета отворилась, и вошли Саид и Али.
— Не там ищешь. Кажется, я видел его в этом шкафу, — сказал Али и протиснулся мимо старшего брата к упомянутому предмету мебели.
Саид фыркнул в ответ на шитый белыми нитками предлог и бесцеремонно устроился на лавке рядом с Милошем. Схватился за бумаги в его руках и промурлыкал, обжигая дыханием щеку:
— Никуда твоя молитва не убежит.
Родные губы улыбались близко-близко, почти касаясь солнечной улыбкой его собственных губ, и Милош дернулся в сторону. Слишком грубо, но брат не оставил ему выбора. Если в прежние несколько раз он умудрялся более-менее деликатно ускользать от двойняшек, то теперь не вышло.
— Давай все-таки сначала закончим работу? Скоро полночь. Да и света здесь маловато... Помогите мне отнести бумаги в зал.
Не дожидаясь ответа, подхватил листы и вышел, кожей спины ощущая тяжелый синхронный вздох братьев. Как ему не хватало этой ласки. Как он боялся позволить ее себе. Вдруг чудовище опять поднимет голову и сорвется на его мальчиках?
Кажется, можно было идти домой. До дома, до подушки, до Баськи и одиночества, в котором безопаснее, чем с родными людьми. Милош старательно не покидал общей залы в последний час и не глядел без надобности в сторону двойняшек. Хорошо, что мама уехала в соседний городок по своим акушерским делам.
— Милош, выйдем на два слова, — резкий голос Марчелло отвлек его от поздравлений самому себе с удачно обойденными трудностями.
— Сейчас домой уже, поговорим по дороге, — миролюбиво предложил Милош. Историк периодически заваливал его уточняющими вопросами о Корнильоне и Бланкатьерре. Наверняка еще что-то надумал.
— Ничего, без нас доберутся. Идем.
А вот этот тон лекарю уже категорически не понравился.
— Прости, я, пожалуй, откажусь.
— Это был не вопрос, — в синих глазах полыхнуло темное пламя. Марчелло круто развернулся и, не оглядываясь, пошел на второй этаж, видимо, в библиотеку. Милош оторопел от такой наглости и, сам себе не веря, все-таки последовал наверх.
В читальном зале в камине приветливо трещали дрова. Явно не минуту назад зажженные. Марчелло поставил на низенький деревянный столик чайник, чашки и открыл коробочку, из которой повеяло жасмином. Чай постепенно проникал на территорию к востоку от Черных Холмов, но пока что был редкостью. Из старых, еще пиранских запасов?
— Ну и долго ты собираешься издеваться над Али и Саидом? — в лоб, не размениваясь на предисловия, спросил Марчелло.
— Али тебе жаловался? — старательно сохраняя спокойствие, полюбопытствовал Милош. Подумал-подумал да и присел на софу возле столика. Не пропадать же драгоценному чаю.
