Начал учитывать свое здоровье и свой возраст, потому что иначе Эрвин бросит. Плевать, что ни за что и никогда. Вновь корпел над чтением человеческих знаков в материалах, подобранных Марчелло, потому что Эрвин позволял повторять эти знаки на коже синяками и растопленным воском. В Шварцбурге, под Болотищем и еще пару раз обращался к черной магии, потому что за его спиной был Эрвин. Или это он сам схоронился за каменной стеной. Уловки, лукавство, попытки переложить свою ответственность на плечи мужа. Ну и пусть.
Потому что — Эрвин.
— Ты поэт, скажи, от любви умирают?
— Не знаю. Но если вдруг ты соберешься, не забудь поцеловать меня на прощание. Хочу поймать твой последний вздох.
Пока они позавтракали, Фенрир успел облизать их обоих, подставиться под свободные от вилок руки, скатиться во двор, кого-то облаять и вернуться обратно, а после окончательно убежать, заслышав голос Герды. Шалом героически выгнал себя из-под одеяла, чтобы умыться, но вскоре вернулся обратно под уютный бок. На четверть часа. Может быть, на полчаса. Скорее всего, не больше, чем на час.
Чувственные губы менестреля невинно скользили по его ключице. Между чуть разведенными бедрами было мягко и спокойно. Страсть приходила теперь немного реже, плетку заменил свечной воск, и они открывали для себя удивительную негу долгих прикосновений и неторопливого осеннего дождя.
— О чем задумался? — спросил Эрвин, обводя пальцами складки на лбу чародея.
— Размышляю, огорчать тебя или нет... Впрочем, я уже проболтался, — Шалом перекатился на спину и укрыл себя рукой мужа. — Ты вчера за спорами об уроках словесности не слышал, верно, что говорили на площади о твоем «Болотном камне». Комплименты передавать не буду, ты уже наслушался от наших, а вот парочку неприятных претензий потерпи. Метафору болота раскусили довольно легко, и кое-кому не понравился подобный образ народа. Мол, фёны-то завсегда задирали носы, а твоя песня — тому пример. Будто бы ты видишь народ эдакой топкой темной массой. Одних она отталкивает, других привечает, но все это дремуче, неосознанно... Будто бы ты не уважаешь народ, который ценой собственной крови создал Республику.
— Будем считать, что я неудачно упомянул корягу, камень, иву, багульник, шипение гадюки, журавлиный плачь и прочие мелочи. Если уж критики заметили темную массу и не увидели этих бликов. Поэты ошибаются, бывает. Но словечко «народ»... Видишь ли, в свете некоторых обсуждений я успел его возненавидеть. Прежде власти предержащие вели беседы о «народе». Нынче поменялись те чувства, с которыми произносят это слово, и на место презрения пришло восхищение. И что же? Лик демона сменили на лик божества, но это по-прежнему идол, а не что-то живое, дышащее, многоликое и разнообразное. Для некоторых. Спасибо, Шалом, постараюсь развернуто ответить на подобную критику, когда спою «Камень» на выставке.
— А что ты скажешь о дремучести и неосознанности? Ведь твое болото откликается на гостей скорее по наитию. Они пришли — оно ответило более-менее сообразно их поведению. Но само болото не представляется активным, продуманно действующим персонажем, — чародей понимал, что говорит жестко и, возможно, обидно, но ему очень, очень важно было услышать...
— Как там упомянутые тобой критики? Ценой крови народ создал Республику? И ценой крови, видимо, в одночасье завоевал себе образованность, избавился от груза многовекового рабства, просто скинул ржавые цепи и зашагал себе, насвистывая, — менестрель вывел развеселую простенькую мелодию, а потом cощурил глаза и грустно улыбнулся: — Вот бы покойному Витторио послушать эти откровения. Нет, боюсь, наша война только начинается. Но что тебя лично тревожит?
— Видишь ли... Трудно было мне произнести это самому. Твои слова о многовековом грузе рабства, — Шалом запнулся. В сердце разом ожило все: и собственное застарелое чувство вины за пролитую невинную кровь, и мысль их врага, который спровоцировал роннский ужас, мысль о том, что не все еще готовы к свободе. На языке вертелись пространные оправдания, трусливый лепет. Чародей покрепче прижался к супругу и высказал практически на одном дыхании: — Мы с Марчелло едва ли не с лупой просматривали материалы всех пяти историй сопротивления и обнаружили то, о чем нам не хочется говорить вслух на выставке. Именно потому, что боимся за реакцию наименее образованных, наиболее дремучих и забитых. Слушай...
Тяжеленная тачка подпрыгнула на внезапной складке земли и едва не перевернулась. Артур озабоченно покачал головой. Когда же у них найдутся силы и средства, чтобы заняться городскими улицами? Но прежде всего требовалось привести в человеческий вид дороги между городами и деревнями, и то бюджет утверждали в горячих спорах и крепких выражениях. А значит, пока...
