Хельга очень хотела бы обнять его, обвить руками огромную добрую руку. Но все-таки она до сих пор немножко робела перед старшим из братьев, а потому встала со своего места и протянула ладони к печи. Что-то манило ее в печах блюменштадтских домов, которые росли вверх сквозь два и три этажа. Тепло есть, а света, как в открытых очагах Пирана, не видно. Магия.
Али смущенно отвел глаза, затеребил край закладки, торчавшей из потрепанного, засаленного травника. Саид, сидевший рядом на столе, хлопнул Али по плечу и бодро предложил:
— Ну, давай уже, выкладывай, за чем таким страшным нас позвал!
— Ты бы не спешил. Тебя-то я и собираюсь пытать в первую очередь, — Али вздохнул, обшарил комнату затравленным взглядом, но в конце концов собрался и объяснил: — Я ведь послезавтра на работу выхожу. И надо бы кое-что обдумать и расспросить вас. Прежде всего тебя, Саид. Я достаточно неплохо представляю себе, что думают и чувствуют люди, которых наказывают там, в том мире. Смысл нашей системы наказаний все мы усвоили с детства, но одно дело теория, а совсем другое... Саид, мы ведь так и не поговорили с тобой после того, как папа тебя высек.
— Хочешь узнать, что творилось со мной во время порки и в одиночке?
— Еще во время суда и когда папа беседовал с тобой после заключения.
— Хорошо, — Саид уверенно кивнул, но исполнять просьбу брата не торопился. Засмотрелся на свечу и будто бы в самого себя. Черты лица лихого парня и забияки смягчились, а кудряшки показались Хельге не дерзкими, а мечтательными.
Девушка с мимолетным сожалением оставила печку, чтобы пересесть поближе к столу и к братьям. Ей нравилось открывать в чужих близких людях все новые и новые черты. Тем временем Саид вынырнул на поверхность из вод воспоминаний, но голос его звучал приглушенно:
— Когда Арджуна привел меня в лагерь и потом, когда меня судили, я сгорал от стыда. Надеялся провалиться сквозь землю, но земля у нас была твердовата, зараза. Я уже успел протрезветь и осознать, что чуть не подставил всю армию. Всю, понимаешь? Это хуже, чем вообразить, что едва не убил дорогого человека. Наверное, хуже. И вроде бы умом понимал, что обошлось, никто из наших не пострадал, а трясло так... Бррр, до сих пор передергивает. Еще думал, как больно маме и как я подвел папу. Не абы кто на позорном поступке попался, а сын командира! Арджуна, опять же. И виноват я перед ним был, и вытащил он меня из передряги как безмозглого кутенка за шкирку. Ну и себя я чуток пожалел. Здорово бесило, что не имел права на тебя посмотреть, Али. Хотелось просто ткнуться тебе в бок, и чтобы ты сказал, что все это — дурной сон. В общем, до самой порки разум отказал напрочь. Одно в голове застряло: ужас-позор-ужас-позор... Ну и чего покрепче в свой адрес.
— Злости на того, кто тебя спровоцировал на драку, не было? — деловито уточнил Али, а щеки его пылали, пылали.
— Ох... Нет, кажется. По крайней мере, не помню такого. Потом, когда меня к дереву привязывали, думал, помру. Я же знал, что маму никто не неволил смотреть, и знал, что она не отвернется. А как папа стеганул, так я на другое переметнулся. Выдержать, остатки чести не растерять, зубы раскрошить, а вытерпеть молча. Ну ага. Аж два раза молча. Но, знаешь, я ведь не столько из-за боли сорвался, сколько... Как же объяснить... Вдруг что-то щелкнуло в голове, и я полетел. Вдруг будто одной мыслью понял: за моей спиной — родные. Все и каждый. И все можно... нет, не исправить, но принять, осознать и пойти дальше. Вот тогда я и закричал. Закричал и полетел. Странно звучит, да?
— Это я у тебя странное спрошу: ты весь полетел? Или...
— Знаю, о чем ты. Да, весь. Не было раздвоенности, ощущения, будто это не меня, а мое тело секли. Я летел, и мне же было больно. И хорошо.
— Как по-разному мы летали, — тихо обронил Али и выразительно повел плечами. — А дальше?
— В одиночке эта эйфория прошла. Зато пришла мама, чтобы промыть мои раны. Ад какой-то... Я не видел ее лица, но точно понимал, что ей плохо не из-за моего преступления, а из-за моей крови. Как будто ударил того, кто доверчиво тянулся за поцелуем. Ночи три или четыре снились кошмары. Я видел нападение воинов на наши лагеря, видел вас, всех вас в крови, видел чью-то руку в перстнях, которая протягивала мне деньги, и мерзкий голос хвалил меня за старательность. А днем я думал, прикидывал, какие поступки, вроде бы пустяковые, могут привести к подобным последствиям, какие — нет. Пытался сообразить, где в самом деле нужно быть предельно внимательным, а где не забивать себе голову пустыми страхами.
— Мысли о самоубийстве были?
