— Нет. О том, чтобы уйти из Фёна, избавить его от своей глупости, мелькали, но я очень быстро послал их куда подальше, — Саид фыркнул и горделиво тряхнул кудрявой головой, мол, мы так легко не сдаемся. — Под конец заключения сделал для себя несколько выводов, подвел итоги и почти успокоился. Переживал, конечно. Больше всего переживал, что папа презирать будет, но подготовился к этому варианту и уже знал, что руки опускать все равно не след, и я в армии еще пригожусь. Несмотря на презрение с его стороны. Ну, этой ерундой я страдал ровно до того, как мы с папой поговорили.
— Тебя пугало его презрение, — задумчиво повторил Али. Откинул со лба мешавшуюся прядку, качнулся вперед и пытливо заглянул снизу вверх в темные лучистые глаза брата: — То было тогда. Сейчас кое-что изменилось, ты сам стал отцом, и мы с тобой обсуждали, насколько мы в ответе за наших детей, как часто их ошибки являются отражением наших. Что ты теперь скажешь, Саид? Стоило ли тебе винить лишь себя, или папа с мамой, да и мы с Милошем тоже отчасти виноваты в твоем проступке?
Хельга невольно вздрогнула. Когда-нибудь она привыкнет к этой семейной черте. К тому, что ее ласковые братишки самым нежным тоном в состоянии такое выдать... Али ведь не о ком-то, а о погибшем отце спрашивает, посмертно предъявляя ему счет! Впрочем, лучника, точнее, бывшего лучника и нынешнего главу ЧК вопрос не смутил.
— Может быть... Не уверен в том, что это вина, скорее, причина. Папа действительно очень изменился после того, как принял пост командира. Он всегда нас немножко баловал, а в последние годы как будто избегал разговоров о наших выходках. Делал замечания, говорил, что нехорошо так, а почему — не объяснял. Наверное, не хотел тратить драгоценное время на ругань. Ну, про вас с Милошем я вообще молчу, я перестал из вас шутя веревки вить только в последние месяцы. Хоть мамочка у нас кремень, и на том спасибо!
Все четверо хором расхохотались, волнуя и без того пугливое пламя свечки. Саид, на удивление, отсмеялся первым и продолжил, когда сестра и братья угомонились:
— Но, ребята, именно в дни наказания это не имело значения. Понимаете, это же я, а не вы и не родители за меня, принял обязанности фёна и принял совершенно сознательно. Я проступок совершил, мне и поразмыслить надо было, и прочувствовать как следует, шкурой и душой, свою ответственность. Да, разумеется, у остальных наших товарищей тоже повод появился лишний раз вспомнить о том, что у нас армия, и чего стоят наши промахи, на которые в мирной жизни никто бы и внимания не обратил. Но тогда промахнулся — я, и мне... на самом деле, подарили возможность, во-первых, остаться наедине с преступлением и с самим собой, а, во-вторых, не казнить себя всю оставшуюся жизнь. После одиночки и беседы с папой я не мучился. Крепко запомнил, но поедом себя не ел. Разве не подарок?
Более мелкие уточнения и детали Хельга слушала краем уха. Перед внутренним взором ее вставали серебряные в лунном свете стены Сыри, и на кончиках пальцев чудилась влага — слезы камней, что безмолвно оплакивали участь узников. Желтые протоколы допросов, ржавые от крови, трещины в дереве ступальных колес, унылая серость камер Марчелло, Арджуны и Витторио. После той памятной ночи, когда они с братом изучали вдоль и поперек поверженное чудище монархии, она с великим трудом могла себе представить, что наказание в принципе бывает и другим. Не местью, не безграничной болью, не унижением и падением. И вот в двух шагах от нее, с мальчишеским изяществом устроившись на краю стола, делился своими давними впечатлениями Саид.
— … разве что имеет смысл учитывать ошибки папы ради того, чтобы не напортачить с воспитанием своих собственных детей. Но у нас почти мирное время, все будет иначе, чем в армии.
— Значит, полностью опыт Фёна в обычных тюрьмах неприменим хотя бы потому, что наша Республика — не сплошь армия, — заключил Али. Закусил губу по привычке, перенятой от любовника. Тонкие черные брови беспомощно надломились. — А вот то, второе, что это? Ты изначально воспринял приговор иначе, чем многие из тех, кого зовут отбросами общества. Хельга, ты же помнишь наших соседей по кварталу Ангелов. Украсть — дело чести, избить или убить — обычный способ выживания, ничего дурного.
— Помню. Дружки нашего бедняги Жерара относились к каре за мелкие кражи как... к препятствию, да? Оно есть, его хорошо бы обойти.
Внезапно от стены с картой отлепился Милош, который во время предыдущего разговора двойняшек превратился в молчаливую высоченную тень. Хельга аж выдохнула и осторожно покосилась вверх. Благодаря Марчелло и собственному любопытству она вполне прилично знала предания разных стран севера, но бесшумные великаны в список известных ей мифических существ не входили.
