— Хм, — Саид взъерошил кудри и мысли, припоминая давешний долгий разговор с братьями и сестрой. Как Али не сумеет сразу внедрить фёновскую систему наказаний, так, вероятно, и в других областях придется поступиться принципами, отступить на шаг назад. — Надо прикинуть повнимательнее, но вообще — почему бы и нет? — и он потянулся в задумчивости, не глядя, за свежим протоколом допроса. Чернильница ответила ему взаимностью и не обратила внимания на локоть чекиста. — Да чтоб!..
— Неужели правда? — ахнул Арджуна и с интересом уставился на друга, который торопливо смывал с пола выразительную кляксу.
— Чего правда?
— Что ты отвык материться. Удивительно. Почему бы вдруг?
Саид отжал тряпку над рукомойником, прикинул, что и так сойдет, и подошел к окну. Второй подозреваемый под чутким надзором конвоира с маниакальной тщательностью обметал у порога снег с сапог.
— Ты, когда после Шварцбурга в полубреду валялся, как-то обмолвился, что тебе неприятно.
Утренняя тишина читального зала казалась мягче и глубже из-за того, что за окнами величаво падал снег. Шалом, медленно привыкавший к условиям работы в городе, тем не менее успел отметить особенное очарование библиотеки в те дни, когда снаружи накрапывал грустный дождик или же вились белые хлопья.
За столиком у очага Марчелло поспешно пролистывал рукопись. Чайник, видно, недавно снятый с огня, выдыхал тонкую струйку пара, но историку было не до заварки. Ничего, Шалом и сам справится.
— Доброе утро. Успеваешь до лекции выпить со мной трав? — прошелестел чародей — голосом и ароматным мешочком.
— Доброе! Нет, прости, мне бежать пора, — Марчелло с явным сожалением покосился на чайник и сунул рукопись Шалому. — Посмотришь? Тут Корнильон после революции и анализ последних сведений из Ромалии.
В воздухе веяло листьями смородины и малины, горечью догоравших поленьев и свежими чернилами. Шалом проводил задумчивым взглядом крупную фигуру историка. И когда неуклюжий книжный мальчик научился двигаться с уверенностью большого, сильного зверя? Чародей растроганно улыбнулся — и поймал себя на мысли, что заразился от своего супруга сентиментальностью. Он точно так же, как и Эрвин, частенько с умилением стал поглядывать на своих молодых товарищей.
В читальный зал изредка кто-то заходил, чтобы вскоре покинуть его. Основной наплыв посетителей случался во второй половине дня, после лекций, и у Шалома было в запасе много часов спокойной, неторопливой ворожбы. Он со вкусом разложил на столе свои старые записи, то и дело вновь вешал чайник над огнем и безмолвно колдовал над словами, выискивая в строках и между ними незримые знаки.
Строгие символы аккуратными рядами рассаживались на бумаге. Марчелло и сам по себе привык излагать мысли довольно ясно, а после того, как с ним повозился Эрвин, из текстов окончательно ушли туманные и тяжелые обороты. С этой честной, порой грубоватой прямотой Шалому работалось приятно и легко.
Последний знак обрел свое место в ряду собратьев, и чародей мягко потянулся, выгибая уставшую спину.
Вдруг замер. Тряхнул головой, отчаянно силясь прогнать увиденное. Вновь посмотрел на стройные последовательности символов. Все осталось как прежде.
По шее и спине тонкими змейками заструился холодный пот. Сердце подскочило к самому горлу, страницы расплылись перед глазами. Шалом стиснул кулаки, тщетно пытаясь унять ужас и панику, но нет, знаки не лгали, он почему-то точно знал, что не лгали...
И все-таки бросился перепроверять. Лихорадочно просматривал страницу за страницей, ну же, ну же, где-то непременно должна застрять ошибка!
Ошибки не было. Ласковый уют читального зала обернулся тленом разоренного могильника.
— Шалом? Шалом, что случилось?
Он не сразу даже понял, что это Эрвин, спасительный Эрвин крепко сжимал его плечи. Только вот сегодня спасти не мог.
Чародей обессиленно откинулся в объятия мужа.
— Свет мой, что же ты там увидел? — зашептал Эрвин, заботливо целуя его ледяные пальцы.
— Я увидел будущее.
… если физик может поставить лабораторный эксперимент, логик — мысленный эксперимент, поэт — эстетический или лингвистический эксперимент, то в области социальных наук установление истины возможно только в форме социального эксперимента. Отсюда — революционная (в политическом смысле) роль интеллигенции, сплав интеллигенции с революцией. <...> Интеллигент <...> — это агент будущего в настоящем (прошлом), поскольку он является представителем уже неиндустриального способа производства — такого, какого еще нигде нет <...> Этот способ производства, как мы все знаем из Маркса, основан на знании, знание при нем выступает в качестве непосредственной производительной силы.
Александр Тарасов. Письмо либералу-шестидесятнику
====== Глава 5. С открытыми глазами ======
Где-то в коридоре нарастал упрямый неумолимый гул. Будто предвестник надвигающейся лавины — или же того, что через миг в лоб врежется увесистая бронзовка.
