— Скоро здесь будет как на базаре в урожайный год, — заметил Эрвин. После пар студенты частенько набивались в читальный зал, откуда их выгонял к ночи университетский сторож. Менестрель осторожно тряхнул безмолвного супруга за плечо: — Давай поговорим в другом месте?
— Да... Где? — рассеянно ответил Шалом, все еще пребывавший во власти своего видения.
— Снег затих. Идем на крышу? Собери бумаги, а я оставлю записку Марчелло.
Пока чародей послушно, марионеточно складывал свои заметки, Эрвин нашел на полочке с разномастной общественной посудой кувшин, залил остывшей водой травы и набросал на желтом листке несколько слов для историка.
Они покидали читальный зал, протаптывая тропинку сквозь лавину. На заре основания Блюменштадтского университета никто и предположить не смел, что спустя каких-то три-четыре месяца просторное, по меркам приграничного городка, здание затрещит по швам. Ведь здешние дипломы не признавали, само собой, в Грюнланде, смутно не гнали взашей в Ромалии, но там как кривая вывезет, а с Иггдрисом, Лимерией и Саори молодая Республика банально не успела наладить отношения. Конечно, к первому выпуску все могло измениться. Как в лучшую, так и в худшую сторону.
А люди шли. Местные самородки, коим не хватало титула, звонкой монеты, а то и свободы от семейных обязательств, чтобы учиться в Йотунштадте или в Пиране. Ученые из Грюнланда, которым, как в свое время историку «Детей ветра» Янеку, в конец опротивела косная, заплесневелая, осиянная Милосердным Пламенем система образования. Беглецы из Ромалии, а сколько их оказалось, самых честных, самых искренних, самых последовательных революционеров... Разве чуть меньше, чем полегло в родных краях.
Шли и учились. Подрабатывая по вечерам, засыпая на лекциях. Принимая помощь всей семьи. Перебиваясь с хлеба на квас. Не зная наверняка, надежно, прочно, что годы, проведенные в университете, станут залогом сытости и уверенности в завтрашнем дне. Настоящие безумцы.
Собственно, у дверей читального зала кто-то заспорил, кто-то ответил, и сквозь это сумасшествие Эрвину и Шалому кое-как удалось выбраться к лестнице.
Мышастое небо свернулось над городом в мягкий, дышащий клубок. Белый уютный пухляк завалил всю крышу. Каменные изваяния святых зябко кутались в шубки и печально смотрели на студентов во дворе, которые закидывали друг друга снежками. Блюменштадт неспешно зажигал восковые и масляные огоньки.
Супруги слышали от молодых товарищей, как прекрасен город с высоты университетской крыши, но сами пришли сюда впервые.
— Шалом, — впечатлительный менестрель растерял почти все свои слова и сумел вышептать лишь одно-единственное.
Чародей молча склонил голову на плечо мужа и выкинул из головы все тревоги. Хотя бы на несколько ударов сердца, одного на двоих. Мягкий снег лежит под ногами, а у самой щеки — шелком седых прядей. Огоньки молодости и масляных ламп подмигивают снизу. Близкого серого неба можно коснуться рукой.
А потом он все-таки сказал, вспарывая зловещим шелестом безмятежность снежных сумерек.
— Республика обречена.
И небо не рухнуло, и снег не обратился лавой. Эрвин смотрел спокойно, грустно и задумчиво. А ведь когда-то, в Пиране, вздрагивал и боялся.
— Расскажи подробнее. Подумаем, что можно сделать, как нам быть.
Знаки сидели на страницах с видом наглого, мудрого воронья. Они сверкали черными бусинами глаз, раскрывали клювы, с которых свисали чьи-то внутренности, и насмешливо каркали. Да что вы можете сделать, люди? Бумага отливала нездоровой желтизной кожи человека, умершего от порчи тела. Неужели и в теле их Республики, пусть еще неустроенной, пусть бедной, но цветущей и свободной, медленно, неслышно зрела болезненная опухоль?
Да приди же в себя, чародей! Эрвин, твой мягкий Эрвин не дрожит и не впадает в панику! Приди в себя — и читай.
Символы задрожали, заскрежетали клювами и выдохнули в лицо магу череду видений.
Тишину зимнего вечера сменил говор теплого летнего дня, сбрызнутого предчувствием дождя. Зеленые жестковатые травы шуршали, терлись друг об друга — и о грузные камни развалин. То ли бывшая крепость, то ли разрушенный храм. В такт этому шороху стрекотали кобылки. В одном из углов, где когда-то был очаг, разрослась душистая сныть, и над белыми крошками соцветий кружили пчелы. Хотя на самом деле пчелы летали повсюду. И бабочки, огненные, голубые, узорчатые, траурные — всякие, аж в глазах рябило, как и от желтых, белых и лиловых цветов. На обломке колонны, горячем от солнца, дремали две крупные изумрудные ящерицы. В тени поваленных друг на друга ржавых створок ворот застоялась единственная лужа, в которой поквакивала лягушка. Ворча и скрипя, вразвалочку топала по своим делам стайка куропаток.
Остаться бы здесь, в этой привольной дреме, отдаться бы легкому ветру, шорохам, запахам, бликам, да только плыли над лугом хищные тени, и веяло не пойми откуда сладкой гнилью. И мышиным запахом гориглава. А вдруг все же есть надежда? Ведь лечит же порою гориглав порчу тела.
