— Послушайте, — нарушила молчание Вивьен. — Там все не так. Папа улыбался мне, когда мы с Марчелло пришли его навестить, а его руки и спина боялись. Его жена и дети тоже улыбались, но как будто куклы деревянные, которых я расписываю. Было много разных встреч, и я видела, как люди себя ведут. Не так. Марчелло разговаривал с профессором Алессандро. Красивый эльф... не такой красивый, как Арджуна, но тоже золотой. И Алессандро говорил, как хорошо стало в Пиране, какая у них конституция, как свободно и сыто живется людям. Да, Пиран богаче Блюменштадта. Марчелло согласился, что хорошо, а потом начал расспрашивать о колониях на юге. Алессандро быстро-быстро сказал, что скоро обязательно будет лучше, он улыбался, а глаза его врали. Я не понимаю! Мне трудно, больно дается ложь, но это я. А как обычные люди?
— Судя по книгам и по тому, что папа рассказывает о своей работе, есть люди, которым не больно, — ответил Радко. Сломал пополам сухую веточку, потом еще пополам и сунул ее в костер. — А мне... было бы больно врать близким.
— Обман — не всегда плохо... Правда? — спросил Шамиль, поочередно заглядывая в глаза родных. Вивьен сделала над собой усилие и не отвернулась. Братишка самый младший из них, ради него надо потерпеть.
— Правда, — осторожно сказала Мира, косясь при этом на старшего брата.
— И они даже не обманывали. Они берегли меня, ведь я еще маленький. Они бы сами рассказали потом, если бы я не услышал случайно.
Голос мальчика, очень тихий, ровный, почему-то напомнил Вивьен скулеж Фенрира, когда Радко и Герда обрабатывали его раненую лапку.
— Твои родители?
— Угу.
А ведь они догадывались. Наблюдательная Мира и ответственный Радко — наверняка. Даже она, Вивьен, хоть и с трудом порой разбиралась в тонкостях человеческих чувств, не могла не заметить. Ее родители, ее настоящие родители, Али и Марчелло, были вместе, даже разделенные столом, стеной, несколькими кварталами или днями пути. Герда и Саид буквально дышали друг другом. Хельга и Артур, такие разные, являлись ходячей иллюстрацией словосочетания «половинки единого целого».
У Шамиля была прекрасная семья. Внешне, пожалуй, самая нежная из всех семей, что жили в Ясене. Милош славился своим большим, добрым нравом, Камилла слыла главной аристократкой Блюменштадта, даром что почти все лето проводила на опытных полях, не чураясь ни земли, ни навоза. У них не повышали голоса, Шамиля ругали крайне редко и никогда не наказывали. Ссорились ли между собой Милош и Камилла? Если и да, то дети об этом ничего не знали. В отличие от. Ох, как же перепугалась однажды Вивьен, когда Марчелло кричал на Али, а тот молча бил тарелки!
И все-таки они догадывались. Теперь знали точно. Шамиль рассказал брату и сестрам историю своей семьи. Да, Милош и Камилла очень дорожили друг другом, обожали единственного сына, но в прошлом у каждого осталось то, что называют Великой Любовью.
— Это плохо? Что у твоих родителей брак скорее из уважения, чем от большой романтики? — спросил у брата Радко, как только Шамиль замолчал и подвинулся поближе к Баське. Таким тоном Радко расспрашивал ребят, которые притаскивали ему своих больных зверей.
— Плохо? Да ну... И не мне жаловаться, когда Вивьен приемная и только вернулась от родного отца. А Хельга вообще нежить, у них с Артуром детей нет.
— Нету? А как же птица? — протянула Мира, и парни почему-то опять прыснули.
— Птица? Как это? — удивилась Вивьен.
— Ты же знаешь, иногда о какой-то вещи говорят: это их детище, — объяснил Радко. — Как родители растят ребенка, заботливо, с любовью, так и создают некоторые предметы. Например, Артур и Хельга так работают над своей птицей.
— Поняла, — Вивьен кивнула старшему брату и повернулась к младшему. — Шамиль, тебе не плохо, но ты грустный.
— Уже не очень грустный, — Шамиль погладил Баську и снял с ветки ломтик поджаренного хлеба. Вслед за ним захрустела и остальная компания. Мальчик сжевал кусочек и тихо сказал: — У нас ведь все разные. Но мы же как-то вместе, у нас в Ясене хорошо и дружно. А если бы мама и папа не поженились и тосковали бы всю жизнь? Вот это было бы точно плохо.
— Ага, — подтвердил Радко. — В книгах рассказывается про великую всю из себя любовь, до гроба, верность, никому, кроме тебя... Пф! И чего? Сидят по углам, дуются, как мышь на крупу, страдают...
— … убивают соперников, кончают с собой, — подхватила Мира.
— Если себя убить, то потом ничего не будет, — покачала головой Вивьен. — Их самих не будет, дети не появятся. А у твоих родителей, Шамиль, появился ты.
— И это очень круто! — воскликнул Радко и крепко хлопнул брата по плечу.
— Тяв! — сонно добавил Фенрир.
Совсем стемнело. С реки полз холодный туман, но прятаться в шалаш ребята не спешили. Завернулись в одеяла, подсели поближе к костру, животным и друг другу. Радко играл на окарине тягучие, дрожащие мелодии, Фенрир подпевал ему, а Вивьен смотрела на звезды. Потом по рукам Шамиля и Миры пошла гитара, низкий ломкий голос Радко вторил высоким чистым голосам брата и сестры, а Вивьен по-прежнему смотрела на звезды.
