— Какое утро сегодня было... Теплой землей запахло, ласточки под крышей расщебетались... Ты знаешь, как я спелую весну чую. Я и надумала утром до Липок дойти, с Мартой вместе порукодельничать. Взяла Лейлу да ушла после завтрака. Сказала, что к обеду вернусь. Ну, старшие при деле. Мира укатила Арджуну на улицу, донимать со своими сыскными штучками, Радко соседка котенка подранного принесла. Ушли мы. А случилось прийти пораньше. Дома тихо, вроде никого, а я запах крови уловила, из учебной. Дверь закрыта была изнутри, а я же слышала, что там Радко, его кровь. Потребовала открыть. Подумала, что порезался случайно, прячется. А он... не случайно. Саид!
Герда крепко встряхнула за плечи страшно побледневшего мужа. Саид сжал в ответ ее руки, спросил, еле шевеля дрожащими губами:
— К-как? Как он, как ты?
— Да я что... Увидела, что не по венам на руках. Неопасно совсем, правда! Ругать побоялась, мало ли. Помогла перевязать, спросила. Ох, Саид, — Герда всхлипнула, с трудом удерживая в себе слезы. — Что в его головушке! Ты думаешь, почему он нам не перечит, когда его дружки частенько с родителями цапаются? Он не считает себя достойным нас! Говорил, что мы с тобой герои. В подполье были, Шварцбург вместе брали, Республику завоевывали. А он, мол, живет себе припеваючи на всем готовеньком, в свободной стране, почти в мирное время. Еще и профессию... Саид, он же всерьез хочет на медика учиться, ветеринаром стать. Не только соседских зверей лечить, но и служебных собак, и мелкую скотину. А летом на практику в сельскую коммуну просится, за крупным скотом ходить. И хочет он, и говорил мне: мирная работа! Ни опасностей, ни тревог. Он трусом себя считает по сравнению с нами. Вот, удумал сам себе доказать, что боли не боится... Время выбрал, чтобы меня и младших не было... Договорить не успели. А перед тем, как уйти к реке, он меня в сторонку отозвал и поклялся, что такого больше не сделает...
Теперь плакали оба. Тихо-тихо, будто робкий весенний дождик. Старые подпольщики, они не шарахались от ран и довольно цинично относились к виду крови даже самых близких людей. Но то, что творилось в душе их чудесного, ответственного, отзывчивого сына, до стыни в жилах пугало обоих.
— Не волнуйся, пушистик, — шептал Саид, покрывая нежными поцелуями лицо и ладони жены. — Тебе нельзя волноваться, ты Лейлу кормишь. А коли Радко поклялся тебе, то можешь быть спокойна, слово он держит. С остальным — справимся. Побеседуем с ним, успокоим его... ну, поругаю, ты уж не сердись, волчонок. Отругаю, пусть в следующий раз подвиги поумнее ищет, а не дурью мается. Но мы справимся! Это же мы, это же наше солнышко, наш сын...
— Справимся, — Герда просияла, возвращая улыбку мужу. — И то правда, будет уже сырость разводить. Скоро на крышу идти, еще переполошим всех.
Эссе, рефераты, отчеты, проекты и результаты исследований лежали на столе пятью внушительными горками. Горка эссе за прошедший час уменьшилась... бы, если бы к Марчелло поминутно не заглядывали студенты и коллеги. Оставь тут университет на два месяца без присмотра!
Его университет.
Формально Марчелло числился чем-то вроде декана историко-философского факультета, хотя должности здесь были довольно призрачной сущностью. Особенно по сравнению с Пиранским университетом. Новые сотрудники из Грюнланда и Ромалии первое время смотрели круглыми глазами на отсутствие учетных степеней, всяческих званий и регалий. Постепенно привыкали к магическому слову «диалог» и через полгода лишь изредка вздрагивали, когда какой-нибудь студент пылко спорил с седовласым преподавателем, обращаясь к нему на «ты». Впрочем, презрительное отношение блюменштадтских студентов к прогулам и халяве пугало новых сотрудников немного дольше.
А поскольку должность Марчелло была сущностью призрачной, обретая плоть во время отчетных периодов и внештатных ситуаций, он совершенно спокойно в глубине души считал университет Республики своим. Как считал своими Али, Вивьен и Ясень — дом, в котором обитало их огромное семейство, часть городской коммуны.
— … И она уже целых три дня со мной не разговаривает! — в голосе несчастного второкурсника звучала вся скорбь мира. — А я же не отменил свидание, я просто отложил его. Записку ей послал! В стихах. Объяснял, как важны эти раскопки, а что ее не взял с собой — так вдруг опасно? Снова объяснял, друзей моих к ней посылал, написал письмо больше, чем тебе эссе, с подробным обоснованием значимости...
— Да? — с самым серьезным видом откликнулся Марчелло. — Попроси свою девушку передать мне это письмо, может быть, сойдет за часть твоей курсовой.
— Как же я попрошу, если она со мной не разговаривает! — отчаянно воскликнул студент и вскочил для пущей убедительности.
