— Сплошные догадки! — виновато развел руками Марчелло. — Давайте вернемся к тому, что мы выяснили более-менее точно. Д — Т — Д’. Деньги как самоцель, а человек — как функция. Мир восьмерок, как, в духе магии знаков, говаривал Шалом, в противовес миру бесконечности, где человек не исчерпывается одной-единственной функцией. Скажем... любопытно, когда о семье, которая едва не пострадала из-за коровьей чумы, говорят прежде всего как о семье некоего начальника. Просто оговорка? Или показатель?
Значит, вот какого дерьма сегодня наслушался Саид на заседании малого Совета? Али цепко всмотрелся в лица. Нет, подозрительных не видно... А значит, можно и самому взять слово.
— Позволишь добавить? — спросил у любовника, подняв руку. — Товарищи, для тех, кто меня не знает: я работаю в Блюменштадтской тюрьме и консультирую другие тюрьмы Республики. Вы знаете, что у нас наказание является не столько местью, сколько моментом ответственности гражданина перед законом и, по возможности, способом исправления, перевоспитания. Но что я замечаю все чаще и чаще? Личность заключенного теряется, растворяется в его функции заключенного, говорят прежде всего о вине и возмездии, все реже об исправлении. А исправление порой интерпретируют весьма... творчески. Вместо тюрьмы на границе Озерного края создали лагерь, где заключенные будто бы исправляются, работая на благо Республики. На самом деле начальство лагеря интересуют нормы добычи железной руды, а каким ужасным образом эти нормы выполняют, как матерые уголовники используют своих соседей — их не волнует! Формально — все законно, но на ближайшем большом Совете я буду требовать, чтобы закрыли это позорище. Опять функция!
Лишь одиннадцать лет практики диалога спасли аудиторию от взрыва. Студенты и преподаватели, которые пришли на лекцию, явно жаждали говорить одновременно и много. Кое-как разобрались с очередностью высказываний, особо нетерпеливым соседи показывали кулаки. Делились личными примерами из повседневной жизни, передавали слова родных и друзей.
Во всеобщей кутерьме Али заметил группку студентов, которые держались особняком и о чем-то шептались. Среди них он узнал трех лучших учеников Марчелло. Ну и что они затеяли?
— А если не выйдет, а, товарищ Марчелло? — послышался тоскливый голос немолодой преподавательницы.
— С чем не выйдет, дорогая?
— С нами. С людьми. Когда-то, на заре времен, древние племена жили иначе. Не было ни бедных, ни богатых, ни слуг, ни владык. Вся собственность была общественной. А после... покатилось. Рабовладение, крепостное право, теперь вот — капитализм, и даже нашей Республике грозит нечто подобное. Быть может, жрецы и священники многочисленных религий интуитивно нащупали истину? Что-то испортилось в природе человека, человек стал человеку волком. И это выгодно, ладно ли, худо ли, но выгодно — ты сам говорил о прогрессивности капитализма.
Марчелло сложил ладони перед лицом на саорийский манер и поклонился коллеге.
— Поверь, я вовсе не подозреваю и тебя в демагогии, но ты невольно подменила тезисы. Вернее, ты не договариваешь. Прогрессивность капитализма. Разве она абсолютна? Каким бы уродливым, отвратительным ни было крепостничество, но эта форма была прогрессивнее рабовладения. Относительный прогресс, она исчерпала себя, на смену ей пришел капитализм. Его проблемы мы уже обсудили, его хаотичное, иррациональное функционирование. Когда-нибудь оно даст о себе знать. Это во-первых. Во-вторых, ты говоришь о выгоде. О чьей? Собственникам земли выгоду приносили крепостные, собственникам капиталов приносят выгоду рабочие, причем выгоду мелкую, грубую, примитивную. Холеный, самодовольный толстосум может купить себе роскошную женщину. Функция «богач» покупает функцию «проститутка». Даже если он вступит с ней в брак, по сути жена останется проституткой. Но ни за какие горы золота богач не купит себе любовь. Человек может получить любовь другого человека только в обмен на собственную любовь. А единственная выгода человека как человека в этом мире — любить. Супруга, ребенка, родителя, друга... дело рук своих, творчество своих собратьев... шум дождя, вкус чая, шелест листвы, пение птиц.
— Ты такой мечтатель! — насмешливо воскликнул другой преподаватель. — Если бы человеку было выгодно любить, он бы давно это понял и жил бы иначе.
— Если рассматривать человека статически, как раз и навсегда данную суть, то, возможно, ты прав, — внезапно покладисто отозвался Марчелло. — А если в развитии? Кое-что каждый из нас имеет в начале. Мать не отбрасывает новорожденного, она обнимает его и прикладывает к своей груди. Мы рождаемся совершенно беспомощными, куда беспомощнее котят и щенков, мы голые, неуклюжие и делаем первые шаги лишь в десять-двенадцать месяцев. Мы не выжили бы без любви. Человек развивается, годами, столетиями. Ты же преподаешь историю литературы, ты лучше меня знаешь, насколько многограннее стали сегодняшние проявления любви по сравнению со свидетельствами пятивековой давности!
