— Как прикажешь, Ева. Что я думаю... Орден — это чудовище. Пусть в основе создания Огненной Книги лежит истинная трагедия, но она осталась в далеком прошлом, и никто доподлинно не знает, повторится вновь или нет. Не секрет, что существуют темные чародеи, жестокие колдуны и беспринципные чернокнижники, и, возможно, костер — единственное действенное оружие против них. Но... Подумайте. Люди — обычные люди, не владеющие магией, — тоже совершают преступления. Иной раз отвратительные, кровавые, немыслимые преступления. Война более чем двадцатилетней давности тому пример. Вы еще не забыли разоренные деревни и обугленные кости детей? А это творили обычные люди. Подумайте, если следовать логике ордена, так необходимо сжигать всех подряд, дабы пресечь на корню вероятное зло. Но это абсурд! То же я могу сказать и о магах. Абсурдно уничтожать всех, чтобы не допустить повторения трагедии, которой, возможно, никогда не суждено произойти. Таким образом, прочитанные мною знаки ни в коем случае не должны менять нашего общего отношения к ордену. Мы лишь обязаны внимательнее относиться к деталям.
Точку зрения Шалома так или иначе поддержали все фёны, однако бойцам стало всерьез не по себе из-за той ответственности, которую они взвалили на собственные плечи. Они заспорили о том, целесообразно ли требовать отмены всех сожжений, не следует ли оставить смертную казнь для особо опасных преступников... Зося внимательно выслушала своих подчиненных и после заговорила сама:
— Ребята, хорошие, а не кажется ли вам, что вы делите шкуру неубитого медведя? Конечно, мы можем и собираемся воздействовать на собор, но не забывайте о том, как ничтожно это влияние. Я предлагаю исходить не из того, что мы хотели бы видеть, а из того, что мы можем сделать, и что будут делать другие. Поверьте, тех, кто предложит оставить смертную казнь для части преступников, хватит с лихвой и еще малость останется. А уж тех, кто предложит ничего не менять — и того больше. Поэтому я считаю, что наша задача — требовать противоположного и хоть чуть-чуть склонить чашу весов в нашу сторону. Пока — так, а после решения собора подумаем, что делать дальше. Что скажете?
На том и порешили. Зося уехала, а тревожные призраки давно прошедших веков остались, как и споры о двуликой сущности ордена, о его действительной защите жителей Грюнланда от черной магии и о его преступлениях.
— Эрвин, прогуляемся к реке? — предложил Шалом своему любовнику после очередной спонтанной лекции о подлинных и мнимых опасностях волшбы, которую травник прочитал своим товарищам.
— Идем, — с радостью откликнулся менестрель.
В одиночестве он ни за что не решился бы на эту прогулку. От лагеря к бурлящему белопенному потоку вела узкая, очень крутая тропинка. Местами она становилась почти отвесной, и скользкие выступы в скале да кривые стволы деревьев служили здесь ненадежной опорой. А поэту было без малого шестьдесят лет. Он еще мог похвастаться недурным здоровьем, но больные суставы наверняка подвели бы его в самые неподходящий момент.
С Шаломом он не боялся. С немыслимой для его лет уверенностью и гибкостью травник не только одолевал коварство гор, но и служил надежной опорой своему любовнику.
Они присели на большой, почти плоский камень у самой воды. К утру дождь, что лил, не переставая, последние три дня, наконец, затих, и свежее, умытое весеннее солнце с щедростью, присущей юности, дарило тепло всему живому и неживому. Мужчины с удовольствием вытянулись на горячей поверхности и подставили лица ледяным брызгам. Эрвин прикрыл глаза и вслушался в грохот реки, особенно буйной весною. Он давно трудился над новой мелодией.
Вдруг шелестящий голос отвлек его от размышлений.
— Без тебя я бы не справился, — Шалом крепко сжал руку своего любовника, и какими же мягкими по контрасту показались его неторопливые поцелуи.
— О чем ты? — Эрвин удивленно распахнул глаза — и привычно утонул в матовой черноте.
— О Книге. Я бы не сумел прочесть ее, не будь тебя рядом. Не понимаешь? Я отказался от чтения человеческих знаков одновременно с отказом от стези чернокнижника. Боялся, что вновь соблазн окажется сильнее меня, и я вернусь на этот путь.
— Ты говорил, что все человеческие знаки подобны восьмерке, которая превращается в бесконечность и обратно. Они двулики, в отличие от знаков природы. Их понимание и применение зависит от воли чтеца, и белое легко обратить в черное. При желании. Так ты и поступил, когда коснулся черной магии во благо людей. Поэтому ты лишь по приказу Зоси взялся за Книгу. Но при чем тут я?
