— Регином, — тепло улыбнувшись, ответила девушка и отставила чайник в сторону.
— Рыбак Регин... Жена, две дочки, помощники-нереи, я правильно запомнил?
— Да, — подтвердила Хельга — и вдруг вскинула на друга испуганные голубые глаза.
— А саорийского юношу, который вынес тебя на руках из горящего дома, как звали? — поинтересовался Али и заботливо отодвинул подальше от подруги чашку с горячим чаем.
— Откуда ты?.. — во второй раз за вечер обалдело выдал Марчелло.
— Раджи, — побелевшим губами едва слышно вымолвила Хельга. Тряхнула головой, отбрасывая за спину светлую косу, и кивнула на переводчика: — Он все знает. А ты?
— Почти. Не знаю только, что ты за нежить, — Али, убедившись, что девушка относительно спокойна, вернулся на свое место. Еще бы самому унять внутреннюю дрожь и ноющую боль в сердце.
— Утбурд. Как видишь, я мало чем отличаюсь от обычного человека. Только ненависть к тем, кто убил меня, делает меня чудовищем. Так говорят, я-то сама не чувствую. Не сталкивалась еще с теми, кто сжег мой дом, — служанка горько усмехнулась, но тут снова глянула на художника, на этот раз взволнованно и требовательно: — Но ты? Ты от самого Раджи знаешь эту историю? Выходит, он близкий тебе человек?
— Он... был моим отцом.
Был. В первые три дня после гибели командира армии Али держал себя в руках ради старшего брата. Позже — ради мамы. Лишь изредка двойняшки позволяли себе дать выход горю и беззвучно плакали друг у друга на плече, забившись куда-нибудь в самый дальний уголок лагеря. Здесь, вдали от семьи и товарищей, фён не разрешал себе слишком часто вспоминать папу. И уж тем более никогда прежде он ни вслух, ни мысленно не произносил это короткое страшное слово.
— Был, — эхом откликнулась Хельга и медленно поднялась. Как и Али. Служанка и художник неуверенно шагнули навстречу друг другу — да так и замерли. В свете очага и единственной свечи голубые и зеленые глаза ярко блестели от непролитых слез.
А потом, громыхнув табуретом и расплескивая чай из качнувшихся от его неловкого движения чашек, поднялся и Марчелло. Он молча подошел к друзьям и разом прижал к себе обоих сирот.
Как ни хотелось всем троим обратного, Марчелло отправился домой. Он прежде ни разу не ночевал у друзей и понимал, как плохо будет маме, если он не вернется вечером без предупреждения. Али проводил друга до безопасного места, где по случаю позднего часа переводчик на всякий случай поймал извозчика, и вернулся в свою каморку. Хельга же не обязана была отпрашиваться у своей хозяйки на ночь и осталась со спокойной душой. Да она бы и так осталась.
Большую часть деловых вопросов они обсудили до отъезда Марчелло. Выходило, что так и так необходимо поделиться частью соображений с Алессандро — просто потому, что он был самым близким и надежным из знакомых эльфов, и возможные беспорядки и провокации касались историка напрямую. Кроме того, друзья не представляли, как без его помощи разузнать, с кем же сталкивался Пьер в день своей гибели. Объектом по возможности пристального изучения они выбрали Фелисиано Мантихору, а также подумывали, что хорошо бы добраться до архивов погибших эльфов. Ну и заодно Марчелло и Хельга с изумлением обнаружили, что их милый тихий приятель-художник на практике знаком с политикой куда лучше них самих — и, более того, он наделен полномочиями подыскивать сочувствующих его делу — с условием сохранения в секрете внутренних дел его организации.
Оставшись вдвоем, утбурд и художник проговорили далеко за полночь. Хельга буквально засыпала саорийца вопросами о своем спасителе и улыбалась сквозь слезы, когда узнала, что он прожил пусть относительно короткую, но яркую и счастливую жизнь. Али же, в свою очередь, куда свободнее, чем прежде, интересовался ее жизнью в Иггдрисе, ее увлечением травами и книгами, просто — ею самой. Девушка и раньше чувствовала искреннее участие друга в ее судьбе, но некоторая душевная робость не позволяла ему слишком уж настырно расспрашивать жертву давней войны.
А теперь... Теперь будто рухнули невидимые преграды. Будто человек, подаривший жизнь им обоим, одновременно подарил их друг другу. Хельга, пригревшаяся на теплом крепком плече, высказала эту мысль вслух, но Али только тихо рассмеялся:
— Без отца нас обоих бы не было на свете, но все-таки подружились мы сами по себе. Мы сами выбрали друг друга, и тебе ли не знать, как ценил он именно такую свободу. Как он бежал от кровных родственников в поисках душевно близких ему людей.
— Ты прав, конечно, — чуть снисходительно, как старшая, улыбнулась Хельга. — Но ты — избалованный ребенок, тебя с детства окружали заботой и любовью. Меня мои приемные родители тоже любили, однако одиночества в моей жизни гораздо больше, чем мне хотелось бы. Понимаешь, Али?
— Понимаю... сестренка.
