Детоубийство. А четыре дня назад — изнасилование. И оба преступника — эльфы. Марчелло поблагодарил кивком своего собеседника и заторопился ко входу в городской сад, где условился встретиться с Али.
Старый полуразрушенный фонтан за воротами тоже не работал, причем уже который год, но от узкого, заполненного водой канала веяло желанной в этот не по-весеннему жаркий день прохладой. На камне, который каким-то чудом еще держался на бортике, как ни в чем не бывало устроился Али. Марчелло замер, не зная, как и подойти к своему беспечному другу. А ну как тот от неожиданности слишком резко дернется и свалится в чашу, полную опасных обломков?
К счастью, саориец сам заметил его и легко спрыгнул на землю. В тот же миг камень со зловещим стуком покатился вниз.
— Ты чем вообще думал? — резко спросил Марчелло в ответ на приветственную улыбку приятеля.
— Я художник, мне думать не положено, — фыркнул Али и махнул рукой на куст цветущего жасмина, изумительно озаренный солнцем. — А оттуда еще замечательнее смотрелось. Ну, идем?
Аллеи городского сада были под стать фонтану, но Марчелло, который в последние годы из-за мамы редко выбирался из города, любил этот почти дикий беспорядок. Впрочем, кое-какие деревья содержались в образцовом виде, и сейчас юноша вел своего друга в самый живописный в это время года уголок.
В торговый день горожане редко заглядывали сюда, и студенты брели между платанами и буками, ясенями и кленами в полной тишине.
— Ох, — только и смог вымолвить Али, когда они перешли через канал по деревянному мостику и оказались среди деревьев, усыпанных крупными розовыми и лиловыми цветками.
— Драконово дерево *, — не сдерживая широкую довольную улыбку, объяснил Марчелло.
— А выглядит вполне миролюбиво, — саориец подошел к самому низкому из растений и вдохнул его сладковатый аромат. — Форзиция, магнолии, рододендроны, жасмин, теперь еще это чудо... Хотя пока что жасмин мне нравится больше всего.
— И чай с жасмином? — по-прежнему улыбаясь от уха до уха, спросил переводчик. Его почему-то безумно радовало то, с какой детской непосредственностью набрасывался художник на все новое и прекрасное, будь то растения, литература его родины и не-родины Саори, редкие книги с удивительными гравюрами, которые Марчелло таскал для него в обход библиотечных правил благодаря своему привилегированному доступу в книгохранилище.
— Да ты провидец — озорно сверкнул зелеными глазами Али и выудил из своей сумки маленькую коробочку. — Заглянул в чайхану, разжился как раз жасминовым чаем. А еще Хельга чего-то испечь обещала...
Все трое договорились встретиться в комнатке Али и поделиться добытой информацией по делу несчастного Пьера. Но если юноши после утренних подработок и занятий оказались внезапно свободны, то их подруга могла прийти лишь к вечеру, и эти несколько часов парни решили использовать для того, чтобы наконец-то познакомить вечно занятого художника с городским садом.
Вскоре розово-лиловое весеннее буйство сменили хмурые туи, которые сплошной стеной прикрывали еще одну, куда более массивную, чем у входа, ограду.
— Господская часть сада, — пояснил Марчелло в ответ на молчаливый вопрос Али. Памятуя его выходку у фонтана, крепко придержал друга за плечо и сказал: — Не вздумай подходить слишком близко. Охрана может и не заметить, но если уж попадешься им на глаза — одной руганью вряд ли отделаешься.
— Хорошо, — покладисто согласился художник и через пару десятков шагов, хохоча, схватил за шиворот уже самого Марчелло. — А ты не вздумай врезаться в бук. Или тебя дверные косяки в университете уже не удовлетворяют?
Переводчик на миг подобрался. В его голове разом зазвучали все обидные прозвища и едкие насмешки, которыми его награждали в школе, на улице и даже в университете. Растяпа, пентюх, телепень, руки-крюки, глаз-на-жопе — как только ни комментировали доброжелатели его умение встретить столб посреди чиста поля и споткнуться на ровном месте. Мальчишкой он гораздо больше ценил общество книг и одинокие прогулки, чем игры со сверстниками, а когда стал подростком и начал догадываться о необходимости что-то делать со своей неуклюжестью — было поздно. Заболела мама. В первые полгода они не теряли надежду, искали лекарей и чародеев. Тогда же он впервые начал подрабатывать. Потом... потом вечно не хватало то времени, то денег. Марчелло, верный обожаемым с детства романам о храбрых героях, понимал, что только знаний для подвигов недостаточно. В крохотной, одной на двоих с братом комнатушке он старался в отсутствие Энцо отжиматься, подтягиваться, всячески тренировать свое ненадежное и нелепое тело. Что ж, в результате к девятнадцати годам он мог похвастаться серьезной физической силой. А пентюхом его дразнили по-прежнему.
И вот теперь — Али?
Марчелло обернулся к другу, изо всех сдерживая рвущуюся из груди обиду, — и вдруг невольно сам же и рассмеялся. Художник подначивал его, ехидно отмечал его недостатки, но в ясных зеленых глазах, во всем его открытом лице было столько тепла и понимания, что обида просто испарилась.
