Москва, 3 марта 1981 г.
Поздравление туземному художнику, выполненное в манере писем к исследователю Бегемота.
…итак, выяснилось, что приезжий профессор истории из свободной зоны не Фридрих Шлегель. Он так и не понял, что босой туземец хотел быть вежливым и поддержать беседу, начатую немцами о том, что «историк – это пророк, обращенный назад». Он не услышал призыва покопаться в прошлом, уже зная созревшее в нем будущее, чтобы увидеть кое-что интересное. Тем более стоит об этом подумать нам, тем более что это занятие будет иметь прямое отношение к судьбе туземного художника, которого мы теперь поздравляем… Когда 19 век стал настойчиво стучаться в мир людей, то северных варваров (германцев, туманных англичан и снежных руссов) охватило нечто вроде эпидемии, с такой лихорадочной поспешностью начали они исследовать статус творчества вообще и гения, как носителя этой функции по преимуществу, в частности; словно какая-то заразная тень легла на организмы, потребовав от них всех сил иммунитета. Новалис, Джон Китс, Шопенгауэр, Пушкин – все они описали гения, скорее как «читателя», но не как «сочинителя», скорее как «стенографиста», записывающего некое трансцендентное наличному горизонту сообщение… припоминается всечеловеческий архетипический сюжет «призвания певца» и служения певца как воспроизводителя «старых богов», как устроителя символической ограды от мутационных внушений чужих…
Теперь, из века ХХ-го, делается все более ясным, что нас уже тогда предостерегали о том, что внешнее будущее принесет тотальный контроль над символическим аппаратом, что писцы предложат читать только свое, что надо воспитывать внутренний слух, чтобы услышать и записать для чтения послание из-за гроба, из глубины почвы прародителей, послание-архетип, как абрис-экран защиты от внутренних мутирующих облучений: «от того, что по всем дорогам, от того, что по всем порогам, приближалась медленно тень. Ветер рвал со стены афиши, дым плясал вприсядку на крыше, и кладбищем пахла сирень». Мандельштам и Ахматова, эти русские, но и вселенские чтецы, прочитали продиктованное им из глубины послание о Рябом Деспоте, как носителе «жирных пальцев Падишаха», в свой черед лишь тени грядущего Губителя с руками и пальцами, прямо противоположными дланям Распятого Спасителя. Нам кажется, что и наш друг, туземный художник, ощущает эти пахучие жирные пальцы у своего горла, а потому и не может никак и никогда обмануться рабством ценностей свободной зоны, он – художник, то есть тот, кто прикован к произведению, ибо «художник принадлежит своему произведению, произведение же не принадлежит художнику». Он прикован, как внимательный зритель к тому шифру, который он в акте творчества стенографирует. И мы видим каждый раз в его записи иероглиф свободы, ибо он пишет трансляцию о чистой возможности картины, а не самое ее. Подлежащее записанных фраз пусто, а потому и синтаксис бесконечен на этих холстах: здесь даются сразу все возможные картины, которые можно реализовать, соединив составляющие элементы с пустотой. Здесь дан абрис интуиции Будды, его своеобразный портрет. Соединив элементы с пустотой, можно выстроить из себя часть храма, но можно и разметать их в пепел староверских гарей перед тенью окончательного ужаса потери образа Божьего… По способу выявления символов данное послание более мощно, чем даже столь полюбившаяся романтикам музыка, ибо сочетание звуков и их порядок уже как бы дают слушающему единичное прочтение, тогда как наш стареющий туземец дает символы возможности живописи, но не единичный, пусть прекрасный, результат: кто из композиторов написал возможность музыки, где все звучания соединяются в бесконечные сочленения, перемежаясь рядами и рядом с развитием темы? Я думаю, что исследователь Бегемота, пробравшийся в страну Жирных Пальцев, набрел здесь на послание о возможностях христианства в любых условиях. И о возможностях строить личную историю, несмотря на упавшую тень.
Привет, привет.
