И, наконец, самое главное. Штейнберг принадлежит к той немногочисленной группе художников: Кандинский, Малевич, Мондриан, Агнес Мартин, которые осуществили, реализовали, казалось бы, невероятный парадокс – создать «искусство умозрения», – была открыта возможность «видеть не видя»; была открыта возможность связать вместе два процесса, идущие рядом, и в то же время раздельно и независимо в двух разных пространствах, в двух мирах: мире нашем, «очевидном», устроенном из всевозможных фигур, хорошо видных нашим «прямым» зрением, и другом, существующем в воображаемом, внутреннем мире, которое тоже «очевидно» и ясно, но открыто другим «глазам», другому уровню сознания.
Каждый из этих авторов пришел по-своему к этому открытию «двойного» зрения, у каждого был свой период «простого» зрения. И последний этап перед важнейшим открытием, этим «сатори», был другой у каждого: всадник в пейзаже у Кандинского; последний этап развития истории искусства – кубизм – у Малевича; ритм пересечения веток деревьев у Мондриана; ритм параллельных линий у Агнес Мартин; поставленные в одну линию рядом предметы у Штейнберга.
Но когда пришло открытие внутреннего зрения, у каждого на картине это привело к появлению абстрактных элементов и всегда – и уже навсегда – к образованию
Эта уникальная возможность показать связь между двумя мирами, внутренним и внешним, и, главное, быть понятым и услышанным другими, может быть, самый важный опыт и результат художественных открытий ХХ столетия.
С Эдиком Штейнбергом мы познакомились в 1955-м, летом. Его родители и мои снимали комнаты в одном доме. Аркадий Акимович недавно вернулся из лагеря. Там же жил художник Борис Петрович Свешников – еще молодой человек, тоже вернувшийся из лагеря.
Первую картину Эдика я увидел через несколько лет. Это было что-то в духе Рембрандта – много коричневого, густые тени. Потом его палитра посветлела, и живопись стала скорее наивной. Он нигде не учился, но достаточно того, что рядом был отец – человек, который заражал искусством любого, кто с ним соприкасался. Кое-кто из молодых художников, уже поучившихся, относился скептически к работам Эдика. Но в нем была большая цельность, развивался он, подчиняясь внутреннему импульсу, а не соображениям карьеры или моды.
Много лет его преследовала бедность, но ему повезло в том, что рядом была жена Галя, она верила в него, и бедность эту они переносили с достоинством, иногда казалось, даже весело.
Если говорить о достоинстве, то Эдику оно было свойственно в высшей степени. Он был настоящий демократ по душевному складу и одинаково говорил с рабочим и послом. Мог и созорничать. Так, однажды он невзначай спросил у важного банкира, взяв его под локоток: «Ну что, старичок, денежки-то водятся?» Тот не нашелся с ответом. Эд не только разговаривал так, но и ценил людей независимо от чина. Из-за этого и из-за его доброты и готовности помочь, когда ему самому помочь бы не мешало, он и Галя всегда были окружены людьми и пользовались их любовью.
Время принесло ему успех, которого он давно заслуживал. Помню еще выставку молодых художников на Кузнецком Мосту в начале 1960-х годов. Там было много способных художников, но и среди них картины Эдика выделялись своей свежестью.
Нашу семью с Э. Штейнбергом свела встреча на реке, а подружили общая любовь к Тарусе и какое-то сильное, незримое обоюдное притяжение друг к другу.
Привязал рыбак у причала свою лодку и пришел договориться присмотреть за ней, так мы и познакомились.
Таруса – удивительный город в плане знакомства с интересными творческими людьми, они – самое главное сокровище этого города; чем быстрее это понимаешь, тем содержательнее и увлекательнее становится жизнь.
