В знаках картин его – след бытия, приметы земли и неба, жизни и смерти как необходимости в потоке неизбежного; попытка исчислить бесконечное.
Безмолвный зов неотступно преследует художника, влечет «лунатически» – властный как приговор: быть.
Мастерство – движимое и движущее «ввысь» и «вглубь» – окрашивает мир мастера в «иное». Маски, декорации – фальшивое – исчезают. Скрытое как бы «брезжит», сердцем «слышится» – сердце ранит.
Нечто из глубины лучится, выявляя человеческое в человеке.
Окрест Оки наваждение, пугающе-завораживающее. Вчерашние река, побережные деревья, причал с лодками, столбы – все исчезло, потонуло в водянистом мареве. Непроглядно, безмолвно, безвестно. Чудится неясно-колеблющееся, ускользающее – игра стихий, бесприютная тень чья-то, дуновение надежды?..
Светлеет. Сквозь пелену призрачно проступает гряда зарослей. Над верхами парит лодка с гребцом. Туман редеет, просвечивает голубизну – предвестие ясного дня. Задрожали лучи, тронули воду. Засверкала бисером роса. В недрах тишины предчувствие шептания трав и родников.
Захрустел песок. Проницая завесу сна, ступает на тропу он. Его ждет единственная, встревоженная долгим отсутствием, оберегающая, хранительница очага – душа дома. Их встреча измеряется жизнью. Дышит древнее речение: «…и прилепится к жене своей; и будет одна плоть» (Быт., 2: 24).
Дружество рыбаков сакрально. Он – мастер дзен – дарит праздник близким.
Горит, потрескивая костер. Фыркают смолистые поленья, взрываясь россыпями искр. В котелке кипит. Пламя выхватывает из ночной темноты человеческие фигуры, играет на одушевленных лицах свободных людей, вдруг по волшебству стряхнувших уныло-прилипчивые будни. Пахнет дымом, ухой и еще почти позабытым детством, когда мир ласков и ты бессмертен. От речки тянет сыростью. Изредка ворчат спросонья лягушки. Слышны таинственные всплески.
Остуженная в роднике водка разливается в стаканы. Звучит простое «будем…». Беззаботные, зачарованные звездной ночью люди исполнены нежности друг к другу, к теплой, приютной земле, огню; благодарны чуду жизни и тому, что они есть.
Жаркий августовский вечер. Потные, приятно усталые возвращаемся в Тарусу.
«Нива» пылит по грунтовой дороге, объезжая ухабы. Впереди засветился зеркальным осколком изгиб речушки. «Не освежиться ли, старичок?» Спрыгиваем на горячую гальку, обжигая босые ноги, плюхаемся в холодную ключевую воду. Плеск, свежесть, безлюдье. Голые, обвеваемые ветерком, следим за игрой стрекоз. Слюдяные крылья отливают перламутром.
Радость сменяется досадой: затерялся среди камней нательный мой крестик. Участливо с готовностью протягивает взамен свой.
Его глаза… лицо… играющий песчинками родник. Неочевидна пластика событий. Светозарные мгновения скрыты. Их всплеск непредсказуем.
В суматошной жизни трудно услышать тишину – в ней биение непохожего, другого сердца.
Сентябрь выдался теплый с дождями – грибной. В замершей природе усталость, ожидание. В воздухе плавает, затейливо кружась, паутина, липнет к лицу. Стоит терпкий дух осени, будто приправленной печалью. Лес манит приятной прохладой – в прогалах жалят еще солнечные лучи.
Взъерошенный, обсыпанный древесной трухой и хвоей, не сдерживая радость, во всем удачливый, выходит на опушку с корзиной отборных белых.
Только ему ведомо, где и когда среди лесного лома, в сыром полумраке, обиталище леших и сов, искусно прячется «царский» гриб. Под водочку свежий подсоленный рыжик – чудо, мир без которого потерял бы в совершенстве.
Тайна магнетизма личности неизъяснима. В сферу притяжения вовлекал без усилий. Само собой происходило. К нему стремились, образуя «пангею», разные «континенты» – он оставался подвижным центром. Среди «работяг», в среде интеллектуалов, с иноземцами – равно органичен. Его язык слышали – он «слышал» речь иноязычную. Появляясь, всюду привносил живое, не возносясь, задавал тон игры, заражал вкусом к жизни. Камертон его обаяния звучит сейчас…
Мужики видели в нем своего – человека-делателя (мастерá – люди «одной крови»). Равные перед Ликом неизбежного чуяли в нем укорененность в общее с ними родовое отечество. Мыслители хмельной земли российской, рожденные по берегам больших и малых рек, в опустошенных селениях, умытые дождями, ни за понюшку табака гибнущие, истребляемые – и, как трава на пустоши, восстающие. «Тугосменяемых» «сотрясателей воздуха» пережившие, «нововластвующим» не доверяющие, стойкие к вирусу мирового безумия – живут-выживают.
Неизбывно вопрошанье русское, не низведенное к окончательности истины.
