Позже мне стало ясным замечание, сделанное Галиной Маневич в ее воспоминаниях о жизни со Штейнбергом. В своей книге «Опыт благодарения» (2009) она прочувствованно описывает, чему научил отец сына в Тарусе – «месте одновременной встречи с природой и искусством». Аркадий Штейнберг, литературный переводчик, художник и лирик, поселился там по возвращении из Архипелага ГУЛАГ. Местопребывание в радиусе 100 километров от Москвы ему было запрещено. Городок на Оке был уже давно не только по этой причине известным пристанищем для интеллектуалов. Ими являлись писатель Константин Паустовский и Надежда Мандельштам, вдова погибшего во время отправки по этапу в лагеря поэта Осипа Мандельштама. Отец, писала Галина Маневич, привил Штейнбергу «страстное влечение к рыбалке и органическую необходимость созерцания метафизической поверхности воды». Картины Штейнберга с полными света красками и поверхностями могут в самом деле показаться в таком смысле созерцательными, как ощущения при рассматривании отражений в реке.
Сам Штейнберг мало говорил о своей работе. Интеллектуальную позицию обоих формулировала скорее Галина. Она определяла ее как религиозный экзистенциализм. В «Опыте благодарения» она писала, что на «социально-демократические идеалы» они смотрели пессимистично. «Увлеченные идеями Ф. M. Достоевского и Вл. Соловьева, общественным, земным идеалам мы противопоставляли путь личного экзистенциального выбора». Они придерживались мнения, «что пути русской литературы и искусства вне Бога, веры и метафизики – от лукавого». «Постмодернисты перестройки» среди художников, которые мгновенно поняли, как использовать горбачeвскую политику преобразования общественных отношений с пользой для себя, вызывали у нее насмешку и презрение. «Прагматичный» было для нее ругательством. Смертельным приговором было «пошлый», то есть безвкусный, банальный и вульгарный.
В отличие от таких художников, как Илья Кабаков или Эрик Булатов, которые осуждающим образом отражали советскую действительность, Штейнберг выбрал для себя искусство и художественное бытие «вне рамок социологии».
В 1981 году, в первый год моего пребывания в Советском Союзе, Штейнберг впервые увидел на выставке «Москва–Париж 1900–1930» «Черный квадрат» в оригинале, который сделал русского авангардиста Казимира Севериновича Малевича в 1915 году новатором абстрактного искусства. Штейнберг написал программное «Письмо к К. С.», умершему в 1935 году супрематисту. «“Бог умер”, – скажет Европа. “Время Богооставленности”, – говорит Россия» – слова из этого текста. В интерпретации Штейнберга «Черный квадрат» был «предельной Богооставленностью, выраженной средствами искусства» и «Х в системе русских вопросов».
Тот факт, что Штейнберг нашел себя в 60-х годах в метагеометрии, бывшей для него знаком «тоски по трансцендентному», был связан с изучением Достоевского и русских религиозных философов. Галина Маневич убедила его принять крещение из рук русского православного священника Дмитрия Дудко, влиятельной фигуры в среде критично настроенных советских интеллектуалов того времени. Меня они брали с собой к Всенощному Бдению в небольшой московской церкви. Тысячи горящих свечей в руках тесно стоящей массы людей быстро поглощали весь необходимый для дыхания воздух, так что по сравнению с этим крестный ход вокруг церкви был спасением.
Неожиданное отклонение маятника в творчестве Штейнберга во время моего пребывания в Москве привело в конце концов к так называемому «Деревенскому циклу». Внезапно его картины стали снова более предметными и заметно русскими.
Летние месяцы он уже давно проводил в деревне Погорелка на Ветлуге под Горьким (нынче Нижний Новгород). «Деревенский цикл» в темных, земляных тонах привнес в изображение конкретные фрагменты – покосившиеся избы умирающей русской деревни, надгробные кресты, стилизованные образы деревенских жителей с их именами. После первой персональной выставки Штейнберга в Москве в 1978 году «Деревенский цикл» принес ему самый большой успех.
Цикл был связан со смертью отца в 1984 году. Аркадий Штейнберг открыл в своем сыне в Тарусе «прирожденного художника». Я познакомился с ним в Москве и мог прочитать манускрипт его воспоминаний. В перерывах между сталинскими лагерями он был во время Второй мировой войны переводчиком с немецкого языка на фронте. Некоторое время он служил в той же самой части, что и будущий генеральный секретарь Брежнев.
В середине моего пребывания в Москве я как-то спросил Штейнберга, что он думает о новом генеральном секретаре Горбачеве. «Чичиков», – ответил он. Сравнение с героем романа Гоголя – «господином средней руки» – поначалу я нашел не совсем уместным, по крайней мере на первый взгляд. Никто, и Штейнберг тоже, однако тогда не подозревал, какое влияние окажет этот человек на весь мир и на жизнь самого художника.
