«Это как посмотреть…» – закуривая, держит паузу плотник. Сидят на бревне, оценивают дневную работу: сруб ставят. Пахнет свежим тесом, нагретой на солнце зеленью. Не колыхнется в вечерних лучах золотящаяся туя. Сопит дремотно пес в тени жимолости. В ослепительную синь взмывают стрижи. Ладится разговор, как ладится неспешно ремесло в даровитых руках. Скупыми, точными движениями делается. Слова не толпятся шумливо – отливаются необходимыми заготовками. Выстраивается речь – припевом звучит матерный речитатив, выражающий смыслы гранено, ярко – это соль и перец.
Хозяин – записной участник и режиссер неторопливо-гурманной беседы, переходящей в пиршество вечерних застолий.
Дома он – на земле тарусской. Родной ландшафт – мастерская, гладь холстов, сад, книги.
Труженик, «Садовник» – возделывает поле картины. Тянутся вверх юные побеги; полосами чертят землю всходы. Угодья холстов становятся зримыми с высоты созвездий.
Вечерами, поливая цветы в саду или пропалывая междурядья, мурлычет, повторяя раз за разом некрасовское:
Замирают звезды. Сочится светом горизонт. Выплывает дымно-алый мираж, преображаясь, наполняется мощью, горит. Нарастающий жар движет колесо Вселенной.
Тарусский дом открыт всякому, приходящему с миром. Здесь стол и ночлег, цветущий сад, щебет птиц, мерцающее Млечным Путем ночное небо и яркая двойная звезда – «два сердца». Ее не отыскать на академическом атласе созвездий.
Тлеет закат. Солнце тяжко спускается в воспаленные облака. Вспыхивает корона мира. Края неба и земли, соприкоснувшись, взрываются раскаленной лавой. Начало пылает в зареве завершения.
Безвременье преодолевается силами жизни. Нет ничего вне жизни. Ничто обессмысливается самой жизнью в ее творческом становлении. Есть только жизнь.
Эти заметки – скромная дань благодарной памяти.
P.S.
«…В судьбе открылось почти забытое – теперь иные – новые “тарусские страницы”. Их одушевили, ставшие мне людьми близкими, – Эдик Штейнберг и Галя Маневич. Тарусский, всегда открытый дом их привечал нас с Леной и даровал сердечность хозяев, и рассветные миражи над Окой, и таинство живого приокского разнотравья, и перламутровый строй новых темпер и гуашей.
В московской мастерской Эдика Штейнберга, “намоленной” художником в течение многих лет, я обретаюсь теперь. Открываю настежь невидимые окна – и впускаю к себе все, что было и будет, – и на чистых холстах проступают следы моей судьбы. Неизменное чувство благодарности я простираю к тем, кто видел и видит во мне не только дурное…»
(Фрагмент из «Автобиографии», 2007 г.)
Дорогой Эдик!
Вот уже много месяцев назад ты нас покинул, отправившись в путешествие, из которого не возвращаются так просто. Во всяком случае, не обычным способом! Нам тебя не хватает. Мне тебя не хватает.
Я так хорошо помню твою восхитительную улыбку, которая сияла на твоем лице за несколько дней до твоего ухода и которая была как подарок небесный. Твоя улыбка, эта улыбка преследует меня до сих пор и днем и ночью. Забыть ее невозможно!
Это просто невероятно, насколько она, твоя улыбка, являлась душой твоих картин и гуашей, их мотором и движущей силой.
О! Она, твоя улыбка, сдержанна, вне всякого сомнения, в своей прозрачной ясности, она – своего рода ловушка за линиями и геометрическими фигурами. Она – избыточная правда, которая придавала твоим работам, всегда волнующим, бесконечно трогательным и сияющим, даже в красно-черном варианте, ауру, достойную тебя. Ауру, принадлежащую тебе, и только тебе.
Пути развития геометрического искусства, которое называют иногда искусством построения, разнообразны и слишком часто заимствуются и переходят от одного мастера к другому. Но это не твой случай. Я думаю, это просто: форма для тебя являлась только крайним средством, необходимым, конечно, но подспорьем главному. Твое основное содержание, неотделимое от твоей сущности, от твоей души, это и была, собственно, душа, которую ты вкладывал в каждый твой графический эпюр (эскиз). Твоя рука, которая так владела пером, как будто бы ее сжимала другая рука с горячностью, любовью или дружеским расположением.
Я познакомился с тобой когда-то во времена перестройки, в 1988 году, благодаря полученному заказу на книгу о советском искусстве времен неподчинения указам социалистического реализма. Я помню, как, к своему стыду, я не обратил должного внимания на твои совершенно уникальные, неоценимые и бесконечно единственные в своем роде способности. По своей ограниченности и неопытности, я быстро уподобил их широко распространенному конструктивизму времен Малевича. Конечно, истоки твоего творчества черпаны в мэтре супрематизма, но тогда я совершенно не представлял, насколько ты его уже превзошел в способностях.
