Он выработал свое понимание искусства, в основе которого было убеждение, что современное русское искусство должно в своей работе ориентироваться на достижения русского авангарда 20-х годов и, прежде всего, на геометрическую абстракцию Малевича и его школы.
Штейнберг сразу осознал себя как русского художника и основой русской художественной традиции считал прямую, непосредственную связь между русской школой и авангардом 20-х годов. Себя он относил к этой традиции, считая своей миссией возвращение искусству утраченной авангардом религиозности.
После крушения советской системы мы все оказались в совершенно другом культурном пространстве, где не было никаких запретов: делай что хочешь и как хочешь, всем все безразлично. Хозяином стал рынок, суливший златые горы взамен выполнения его правил игры. К сожалению, многие соблазнились и приняли эти правила.
Но не Штейнберг.
Оказавшись в новом культурном и художественном пространстве, он не только не подвергся влиянию современных западных художников, но, напротив, еще в большой степени осознал свою связь с русской культурной и художественной традицией. Малевича и русский авангард начала века он теперь воспринимал как вершину не только русского, но и всего мирового искусства, а геометрическую абстракцию – как подлинный язык современного искусства.
Своим убеждениям Эдик остался верен до конца, не реагируя ни на какие соблазны и претензии рынка.
Мы с Эдиком никогда не были единомышленниками. Мы относились к искусству по-разному, по-разному его понимали, и то, что я делаю, очень далеко от того, что делал он. Но его принципиальность, его преданность искусству вызывают мое глубокое уважение. Его бескомпромиссная верность своим убеждениям и идеалам – пример того, как должен вести себя настоящий художник. Это то, без чего искусство никогда не могло существовать, а сейчас требуется искусству так остро, как, может быть, никогда.
Время вслушивания прошлого, как огромная белая подушка белой больничной палаты, где я нахожусь после операции, возвращает мои воспоминания о встречах, беседах и молчаниях в общении с моим старшим другом, художником Эдиком Штейнбергом.
Сейчас, находясь в удалении и одновременно приближении пространства пережитого, Эдик занимает свое особое место человека-творца. Не красноречивого, а носителя той оголенной простоты, о которую всякая хитрость изобретательства кумиров разбивается на осколки татуировок мод.
Моя первая встреча с миром Эдика произошла в Иерусалиме в 1974 году. Я обменял свои работы на два графических листа из коллекции Михаила Гробмана, которые поражают неожиданной лиричностью тарусских впечатлений, особой текучестью линий, оригинальной топографией видения и свободой образных решений. Сейчас один из этих рисунков напоминает мне по аналогии автопортрет Велимира Хлебникова, где каждая линия течет к источнику избрания зреющего будущего.
Наш с Эдиком Иерусалим состоялся в Париже, в такой же белой палате – белое свидетельство последних минут друга и последнего пути в похоронной карете, едущей в церковь, вместе с Галей Маневич, женой художника.
В Париже я был на всех выставках Эдика на протяжении всего периода его жизни в этом городе. 1988 год. Первая выставка Эдика Штейнберга в галерее «Клод Бернар», через стекло витрины галереи – его работа. Белым окриком пейзаж, куски земли, над которыми литания особых форм. Отзывчивость этих форм – как первый дар видения парижанам. Впервые на этой выставке я увидел картины Эдика. Впечатление: словно на особом архаическом парашюте спущены супрематические камни в катакомбы праискусства. Характерная особенность живописи художника – жест самоудаления, высвобождения тотального пространства произведения в отдачу созерцающему. Ибо истинное большое искусство – это то, где автор забрасывает сети для взаимотворческого доверия с миром. Все созданные Эдиком геометрические гнезда живут верой, что ни одна надломленная трость в мире не оставлена без внимания бодрствующего неба.
