N.N. был каким-то ветлужским начальником то ли рыбнадзора, то ли милиции, то ли еще какой-то местной власти, не помню. Вряд ли он был другом на самом деле, но находчивость Эдика помогла. Инспектор несколько секунд подумал и сказал, что на этот раз он нас прощает, оформлять протокол не будет, но чтобы до окончания нереста мы больше не пытались ловить. Эдик обещал.
Но дома, раздосадованный тем, что ничего не поймал, он сказал:
– Без рыбы все-таки плохо. Надо попробовать бреднем.
– Так опять налетим на инспектора! – попытался я его отговорить.
– А мы вечерком – они вечером не ездят.
Он сговорился с соседом, у которого был бредень. Ловлю сетью я не люблю, считаю ее варварством, но отпускать Эдика одного в ночную авантюру было бы не по-товарищески, пришлось ехать. В мае темнеет поздно, дождавшись, когда совсем стемнело и вся деревня уже спала, мы втроем поплыли вверх по течению, стараясь грести веслами бесшумно. Ночь была темная, тонкий серп месяца, отражаясь ломаной змейкой в волнах, светил не ярко – в десяти метрах ничего различить было нельзя, все сливалось в необъятный таинственный мрак. Плывя вдоль берега, мы тихо добрались до нужного места. Настороженная, чуткая ночная тишина нарушалась лишь едва слышным шелестом волн. Мы переговаривались вполголоса. Эдик с мужиком завели бредень и вытащили немного рыбы. Но как только стали заводить второй раз, вдали послышалось шлепанье весел по воде. Прислушались. Кто-то плыл в нашу сторону. Ясно, что не рыбнадзор, но кто-то из деревенских. Эдик с соседом гадали, кто бы это мог быть. Незваный свидетель был некстати. Лодка приблизилась. В ней сидел молодой парень из Погорелки, известный своим скандальным характером.
– А-а-а! – завопил он во весь голос. – Браконьерствуете! Я на вас докажу!
– Да пошел ты! – выругался сосед Эдика.
– Докажу! Докажу! – кричал парень, вертясь возле нас на лодке. – Не дам вам ловить! Не дам!
После получасовой перебранки все-таки удалось его прогнать. Он поплыл к деревне, громко выкрикивая угрозы, которые далеко разносились по ночной реке. Настроение у моих рыбаков было подпорчено. Они еще несколько раз завели бредень, и мы поплыли к дому. Улов разделили пополам с соседом. Утром мы сварили уху.
Когда дела с печью и огородом были закончены, у меня появился досуг походить по деревне, познакомиться с окрестностями. Деревня оказалась бедной и полупустой, дома старые, часто совсем ветхие, стены некоторых из них кое-как залатаны обрезками рубероида и ржавого кровельного железа. Часть домов были брошенными, нежилыми, глазницы окон забиты досками – мрачный образ покинутости, разорения, умирания. Впечатление было тягостным. А ведь когда-то здесь жили люди с достатком, строили добротные избы, трудились, копили добро для достойной жизни своих сыновей и внуков. Попадались в этих местах и зажиточные «тысячники», имевшие тысячные капиталы. В этих домах когда-то шумела русская православная жизнь, в них рождались, растили детей, молились, постились, праздновали престольные праздники, много и упорно трудились, годами набирали в сундуки приданое для дочерей, учили ремеслам сыновей. Теперь жизнь здесь уже не шумит – она потухает, умирает, ослабленный пульс ее сбивается с ритма. Черной тенью неприкаянный призрак почившего коммунизма, «как христианская душа, носится над разлагающимся телом».
Отраден вид с высоко стоящей Погорелки на дивные, бескрайние леса и на чудную Ветлугу, спешащую к своей старшей сестре Волге. Но Ветлуга загрязнена сточными сбросами заводов и фабрик, а за чудесными лесами не скиты спасающих душу богомольцев, а советские исправительно-трудовые лагеря.
Знакомлюсь с жителями Погорелки. Петька Деречев – охотник, браконьер и пьяница – мужик еще молодой, но обветренное лицо его изрезано глубокими морщинами, как земля в засуху. Он ходит почему-то в танкистском шлеме. Скаля желтые прокуренные зубы, рассказывает о своих жизненных трудностях и заботах, об охоте. По весне, говорит, медведь баловал, приходил в деревню, задрал телку. А вот слепая старуха у своего дома. Она тоже о чем-то тихо печалится соседке. Рядом с ней девочка лет семи в пестреньком ситцевом платьице от скуки катается на створке ворот. Вот другой дом, ветхий, перекошенный, кое-как залатанный. Рядом навалена груда неколотых дров. Праздный парень лет тридцати сидит без дела у раскрытого кривого окошка. Ворон, что ли, считает? Тоска.
Вдали, на пригорке замызганный дурачок Валерушка Титов, выпросив у кого-то хлебушка, жует, греется на солнышке, строгает от нечего делать палочку. Соседка Лидка, крепкая сорокалетняя баба в серой ватной телогрейке, недолго поболтав с Эдиком у колодца, тащит в дом ведро с водой. Ей прохлаждаться некогда – дел по хозяйству много, только успевай.
