В абстрактных работах Эдика много религиозных и других символов. Он говорил, что его живопись построена на древнегреческой и христианской философиях. Шел он от Византии. Многое заимствовал из христианской символики: крест, цифра «3» – Троица, «12» – число месяцев и т.д. Но последней истиной для него было не искусство, а религия, вера.
Эдик умел быть жестким, бескомпромиссным и нелицеприятным. В современном искусстве его многое возмущало. Это в чистом виде коммерция, возмущался он, в которой крутятся огромные деньги. Всем управляет международная арт-мафия. Игры в концептуализм заканчиваются и на Западе, и в России. Да и сами концептуалисты собираются вернуться к картине. И так уже все музеи забиты концептуальными досками, которые некуда ставить. Да и деньги за них больше никто не хочет платить. «Есть картины для церкви, для цирка и для парикмахерской, – говорил художник. – Для последней и предназначено то, что продается сейчас в галереях».
Несмотря на весь свой успех на Западе, Эдик выше всего ценил признание в России – выставки в Третьяковке и в Русском музее, свое избрание академиком Российской академии художеств. Но больше всего он, пожалуй, был тронут тем, что его сделали почетным гражданином любимой Тарусы. Там он помогал больнице и церкви. В его дверь стучались обиженные властью, которым он приходил на помощь. Из Парижа его всегда – «как старого пса в свою будку» – тянуло в Тарусу.
Но и Париж он считал своей второй родиной. Он любил город, находил общий язык со всеми и в интернациональном Париже чувствовал себя парижанином. Но попасть во Францию никогда не было для него самоцелью: «В конце концов, жил я и в совдепии. Не пропал бы и сейчас. Не было бы мастерской в Париже. Ну и что?»
Во Франции ему была симпатична «невыразимая легкость бытия», искусство жить – в том числе сегодняшним днем, carpe diem. «У французов жизнь как искусство, а искусство как жизнь», – заметил он однажды. Ему нравились и бесконечные посиделки с друзьями в ресторанчиках на Монпарнасе, в которых он и Галя были своими людьми. Его интересовала жизнь во всех ее ипостасях. Он на все имел свою точку зрения. К французам Эдик относился с симпатией и одновременно с дружеской иронией. Он очень ценил, что Франция его признала как большого мастера, устраивала его выставки и помогала ему бороться со страшным недугом.
Больше двух десятилетий Эдик жил на два дома – в Тарусе и в Париже. И оба его дома всегда были открыты и для старых друзей, и для новых знакомых. Несмотря на то что он не знал французского, «гению общения» – как его назвал искусствовед Василий Ракитин – это не мешало общаться в Париже.
На улице Кампань-Премьер, где они с Галей купили мастерскую, Эдика радостно приветствовали соседи, лавочники, рестораторы, бомжи – клошары. Повсюду он был желанным гостем. Свой магнетизм он объяснял тем, что не хотел ни от кого ничего получать, а хотел только давать. Он любил людей и цитировал неведомого китайского мудреца: «Любите, и вас будут любить».
Познакомившись с кем-то, он поддерживал с ним контакты. Вникал в его проблемы, помогал как мог. Мы к нему тянулись. Ему хотелось рассказать о своих радостях и горестях. Вообще он был человеком чистым, искренним, светлым. Прямодушным и простодушным, правдолюбцем и идеалистом. Никогда не кривил душой.
Эдик был больше чем «гением общения». Он был «гением дружбы». Если он питал симпатию к новому знакомцу – русскому или французу, то этот человек быстро становился «своим». Часто – на всю жизнь. Пожалуй, я не знал ни одного русского в Париже, у которого было бы столько друзей среди французов. К нему все тянулись. Человеком он был широким, щедрым, добрым, великодушным. Он вникал в проблемы каждого из нас, непременно хотел помочь – и помогал! Сострадание, писал Достоевский, быть может, главный закон человеческого бытия. Эдик сострадал ближнему.
В начале февраля 2011 года президент аукционного дома «Сотбис Франс» Гийом Черутти устроил выставку работ Штейнберга. На вернисаже при невообразимом стечении народа показали фильм Жиля Бастианелли «Эдик Штейнберг: письмо Казимиру Малевичу». Эдик чувствовал себя неважно, но все-таки держал речь и остроумно отвечал на вопросы публики.
Болезнь жестоко наступала, и он уже почти не вставал, но мечтал только об одном – снова взяться за работу. «Искусство для меня – это сама жизнь во всех ее проявлениях, – повторял Эдик. – Ну как выкурить сигарету, пройти по улице, зайти в магазин. Оптинский старец Нектарий однажды заметил: «Искусство – это когда укладываются в гроб слова, звуки, цвет, а потом приходит человек и их воскрешает». И я так стараюсь делать. Мы же знаем, что после смерти есть жизнь. Существует и настоящее воскрешение».
