Хотя выпили много и несмотря на некоторую агрессивность поэтического Гробмана, и напор, и желание Целкова показывать свои эскизы театральных костюмов, вечер закончился мирно, без драки. Все же его героями остались Юло Соостер и Лида. И я познакомился с интересующим меня Эдуардом Штейнбергом. Он выглядел хулиганом и даже, в отличие от Гробмана, не представлялся интеллектуалом.
Позже Эдуард Штейнберг с женой Галей Маневич дружили с семьей Евгения Шифферса, когда-то (в конце 60-х) тоже жившего в Тарусе, в доме родителей Мики Голышева – Н. Д. Оттена и Е. М. Голышевой.
А в 60-х годах Евгений Львович Шифферс был моим духовным отцом, и это обстоятельство снова сблизило меня с семьей Штейнберг. Жили Эдик и Галя на Пушкинской улице, рядом с Музыкальным театром. В соседнем доме жил Александр Исаевич Солженицын. И Штейнберги очень гордились этим. Я бывал несколько раз в гостях у Эдика. Больше всего меня поразило полное собрание сочинений философа Владимира Соловьева.
У Штейнбергов был спаниель, который неожиданно заболел, возможно, чумкой. Моя жена того времени Неля Логинова, знакомая с этим (наш Кафка болел чумкой), приходила к Штейнбергам делать их спаниелю уколы какого-то редкого лекарства. Мы совсем близко познакомились. Приходя к ним домой, во время разговоров-споров мне часто приходилось защищать М. М. Шварцмана от нападок на него всей группы «Сретенского бульвара». Мы спорили и даже ссорились. Их группа была очень сильна и имела наибольший успех. А Шварцман был один со своими ликами и иературами. Хотелось заступаться, хотя бы словами. Был спор о духовном в искусстве. Но мне ли было с ними спорить…
Были еще всеобщие встречи в кабаковской мастерской, на философских встречах, куда меня перестали приглашать, возможно, из-за отказа поселить у меня в квартире диссидента Марамзина. У меня были дети, и я не хотел быть «героем». У него были и другие варианты.
В общем, на какое-то время я потерял из вида Штейнбергов. Хотя на всех горкомовских выставках я видел его, теперь уже геометрическое искусство, хотя по-прежнему беловатых, разных светлых оттенков бело-серого цвета. Это были круги, квадраты, треугольники на больших холстах, и очень было близко к шифферским указаниям о знаковости искусства.
В эти годы состоялись выставки: сначала в 1974 году «бульдозерная выставка», потом две на ВДНХ, а потом и в Горкоме графиков. Эдуард Штейнберг в это время в группе Кабакова и Янкилевского. Рядом были Булатов и Васильев. В стороне «лианозовцы» во главе с Рабиным.
Очень быстро начались выставки за границей. Многие стали уезжать за границу работать и выставляться.
В какое-то время и Эдуарда Штейнберга стали выставлять в Париже.
Наступило время выставок левых, или по-нынешнему – актуальных, художников уже не в Горкоме графиков и не на квартирах, а в Третьяковке. Была выставка и Штейнберга. Эдик и Галя, торжественно одетые, были на открытии. Я пришел на то открытие хоть и не в сапогах, но в ватнике и напомнил Эдику тот вечер у Соостера на Красина.
Когда умер Евгений Львович Шифферс, наша со Штейнбергом любовь к нему перешла в нашу с Эдиком взаимную симпатию. Я стал бывать у Штейнбергов дома, у Трубной площади, на днях рождения Эдуарда и просто во время их приездов из Парижа или из Тарусы. Пили красное вино. Я любил слушать разговоры Голышева со Световым на кухне. В главной комнате блистал Роман Сеф и Ариела и Франциско Инфанте с Ноной Горюновой.
С Галей и Эдуардом Штейнбергом мы восхищались Окой, Коломной, Озерами, Тарусой. Вспоминали, как он, уезжая, хотел передать мне свою мастерскую на окраине Москвы, где-то в Измайлове или Сокольниках. А еще я не забываю, что как-то по моей просьбе Эдуард привез мне из Парижа огромный каталог выставки Франциско Пикабиа. Оказалось, две известные мне и любимые его картины и были самыми интересными в его искусстве. А все же, когда я смотрю Пикабиа, я всегда вспоминаю Эдуарда Штейнберга, последователя Малевича. Я очень хорошо помню Штейнберга разных времен, помню и люблю.
