Последние годы, и особенно месяцы, своей жизни Эдик очень тяжело физически страдал. Но веселость духа его почти никогда не покидала. Он умел так восстанавливаться эмоционально, что тяжесть его болезни становилась незаметной; оценить ее могла, наверное, только Галя, его жена. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы его накрывал мрак безысходности и отчаяния. Удивительным образом я вновь оказался у Эдика в Париже в марте 2012 года, за две недели до смерти. Он только что отпраздновал свое семидесятипятилетие и рассказывал, что было много гостей и было очень радостное застолье. Вскоре он оказался в хосписе, уже во второй раз. Физических сил у него почти не осталось, а внутренних, душевных было с избытком. Он все так же радостно меня встретил, как и прежде. Проявлял такой же живой интерес к происходящему в России. Окутанный какими-то медицинскими трубками, он сидел в кресле и, как говорит Галя, за последние дни буквально проглотил несколько больших книг. Я помню, одной из них были воспоминания Г. Г. Нейгауза, которые для Эдика были драгоценным свидетельством о том мире, из которого он произошел и куда готовился вернуться. Последними словами, которые я от него слышал, были его воспоминания о детстве, проведенном в Банном переулке в Москве. Эдик говорил, что особенно остро сейчас вспоминает то время, как если бы между не пролегло семидесяти лет…
В 1983 году мы с семьей уезжали на три года в Москву. Наш друг, славист Ханс Гюнтер, дал нам адрес одного московского художника. На Пушкинской площади нас приветливо встретили Эдик с Галей (на встречу они пришли с собакой). Мы сразу же подружились, стали много общаться, разговаривать о живописи. Вскоре они познакомили нас со своими друзьями-художниками: Владимиром Янкилевским, Риммой Солод, Ильей Кабаковым, Владимиром Немухиным, Михаилом Шварцманом и другими.
Открытость Эдика, его позитивный взгляд на мир, его юмор и тонкая настройка на общение с людьми, его великодушие и, не в последнюю очередь, убедительность его работ сделали встречу с ним самым ярким событием этих лет. С Эдиком и Галей мы продолжали дружески общаться и после отъезда из Москвы – в Германии и в Париже.
Светлые, ясные полотна Штейнберга, их пока еще сдержанная цветовая палитра, точные линии и геометрические формы производили такое же сильное впечатление, как и его внешний облик: невысокого роста, с выразительным лицом, темными взъерошенными волосами, низким располагающим голосом, он проявлял искреннее внимание к каждому гостю, в том числе к детям и незнакомцам, умел со всеми найти контакт.
«Эдик, Эдичек, Эдуард Аркадьевич! Дядя Эдик!» – это Маша. «Божий человек!» – отец Николай, духовник семьи Штейнберга-Маневич в Париже.
Господь одарил Божьего человека Эдика на земном пути Галочкой. «Наша маленькая Галочка» – так называл ее Женя Шифферс.
Теперь, когда Галочка хлопочет о памяти Эдика – и как она это делает, как живет, – могу с уверенностью повторить Женю и отца Николая: наша маленькая Галочка – Божий человек. Два Божьих человека соединены Господом Богом, чтобы жизнь наша стала светлее.
Какая радость была в те далекие, несвободные советские времена, когда мы с Женей бывали у Эдика и Гали на «Аэропорте»! Особенно когда Галочка получала 90 советских рублей зарплаты в Бюро пропаганды кино и с Ленинградского рынка приносила квашеную капусту, соленые огурчики, а еще душистый черный хлеб и чекушку. И было застолье четверых (правда, был еще рыжий кот – жуткий нахал). Текла беседа Эдика и Жени, сновала тихонько Галочка… Я напрягала свои профессиональные мозги, чтобы запомнить, о чем говорили два Друга, два Мужа, и чтобы ночью, когда Женя уйдет в свои 11 кв. м, сесть за стол на кухне и записать в тетрадочку, что было уловлено и запомнилось. Но однажды я почувствовала, а было это часа в два ночи, что за моей спиной стоит Женя.
– Ты что пишешь?
– Записываю вашу беседу.
– Дай мне, – и моя тетрадочка разлетелась в клочья, – ты всех заложишь, если придут с обыском. Не смей больше записывать. Запомни или забудь.
Моя профессиональная память! Я могла, стоя у микрофона на дубляже, в течение 10–15 минут запомнить наизусть 5–6 листов текста, но когда ставили следующие страницы, предыдущие улетали прочь – защитная реакция мозга.
Сейчас все услышано из первых уст: Штейнберг – в картинах, Шифферс – в его религиозно-философских текстах и статьях о художниках. И сейчас задача близких не оставить своих следов, как сказала в свое время Маша у тела упокоившегося отца – Жени Шифферса: «Главное, мама, не оставить наших следов на папе». Вот почему так важно, что мы делаем, что говорим, как живем… Пример этому наша маленькая Галочка – Божий человек.
На «Аэропорте», позже на Пушкинской у Эдика и Галочки собиралась вся художественная братия: И. Кабаков, В. Янкилевский, В. Пивоваров и др. Дверь была открыта, заходил кто хотел.
